Бывшая жена Виктора Аркадьевича вторично вышла замуж за инженера, тихого, неприметного человека в очках, имела от него троих детей, не работала, занималась их воспитанием и чувствовала себя вполне счастливой. Она заставила почти всю квартиру, вплоть до прихожей, корзинками и ящиками, посудой, тазами, игрушками, баками для белья и разным другим житейским хламом. Виктору Аркадьевичу осталась только маленькая неудобная комнатка, куда даже не влезал рояль. Приходилось пользоваться пианино. Впрочем, рояль остался стоять в большой комнате и как-то автоматически перешел в собственность его жене и ее семье. Ходить к ним Виктор Аркадьевич считал неудобным. Когда же он садился у себя за пианино и пробовал голос, его бывшая жена робко стучала в дверь — она всегда чувствовала себя очень виноватой, что так стеснила Виктора Аркадьевича, — осторожно просила подождать с пением хотя бы четверть часа: то ее младший сынишка решал задачу и его отвлекало пение, то ее старшая дочь учила какой-нибудь сопромат.
Попросив, она медлила уходить, сочувственно оглядывала неудобное жилище бывшего мужа, заботливо говорила:
— Какая на всем пыль! Когда уйдешь, оставь ключ. Я скажу Олечке, чтоб она вытерла.
— Ничего, — говорил Виктор Аркадьевич. — Я сам. Я завтра куплю пылесос и все вычищу.
— Ты второй год собираешься его купить. Уж лучше оставь ключ, мы тряпкой.
«Нет, я просто какой-то раб вежливости! — возмущенно думал Виктор Аркадьевич, когда она выходила. — Мало того, что они заняли всю квартиру, так и в собственной комнате я, оказывается, мешаю им… Черт знает что!» Он не пел обещанные четверть часа и мучительно размышлял: сам-то он все-таки счастлив или, скорее, несчастлив, каждый ли человек должен иметь детей, и вообще, в чем же смысл жизни? Неужели в том только, чтобы петь и жить в этой неудобной комнате? Проходило еще полчаса, он все размышлял и потом, когда спохватывался, петь уже не хотелось, а собственная жизнь ему казалась такой же неудобной и унылой, как эта длинная, узкая комната.
«Нет, жить так больше невозможно!» — решал он и, хлопнув крышкой пианино, надевал шляпу и выходил на улицу.
Гуляя, Виктор Аркадьевич хмурился, убеждал себя, что живет вполне правильно — искусство требует жертв. Однако жить одними своими успехами в искусстве с каждым годом становилось труднее и труднее, хотелось с кем-то быть сердечным, ласковым, кого-то любить, о ком-то заботиться. Тем более, человек перед собой очень честный, он понимал лучше других, что в пении он достиг потолка и вперед почти не двигается, топчется на месте. Но он знал: достиг он высот довольно больших, старался утешить себя этим, считать, что счастлив. И ведь у него, кроме искусства, есть еще замечательный, преданный друг — Соня.
Вспомнив о Степановой, Виктор Аркадьевич веселел, махал рукой на свои тяжкие раздумья, покупал букет или торт, иногда вино и спешил к ней. И там, в ее доме, казалось, специально созданном для Виктора Аркадьевича, начинался настоящий праздник торжества искусства, торжества музыки. Нигде, никогда не пелось так хорошо Виктору Аркадьевичу, как перед этой влюбленной и любимой слушательницей.
…Софья Ивановна все стояла на кухне у окна, не снимала пальто. «Сожительница», «любовница», — не выходили из ее головы липкие, обидные для женщины слова Ковалева.
«Именно… именно! И это он, он довел меня до этого! Он довел… превратил в любовницу, лишь красиво заурядная женщина, и если бы не муж, то и она…» И Софья Ивановна думала, думала… Думала гневно, зло.
А до этого, казалось, все было так хорошо: старая, проверенная дружба. Он приходил. Она садилась за рояль. Он пел любимые арии. В дуэтах она исполняла вторую партию. Если ее не было, Виктор Аркадьевич сам садился к роялю, разучивал, пробовал. Потом, когда приходила она, они торопливо кушали, вместе искали Виктору Аркадьевичу жесты, отрабатывали куски, разбирали, повторяли и спешили в театр или на концерт. И там, когда Виктор Аркадьевич пел, он всегда искал глазами в зале Софью Ивановну, веселел, старался по ее лицу определить впечатление. Где, когда нашел бы он другого такого взыскательного судью, такого терпеливого режиссера, такого преданного помощника и друга?
После успеха, аплодисментов они домой ехали в такси. Виктор Аркадьевич делался сентиментальным, благодарил ее за подъем, который испытал на сцене. Он уговаривал и ее идти на сцену, в искусство, не зарывать талант. Она волновалась, отказывалась, а душа ее наполнялась радостью, сознанием, что и она — незаурядная женщина и если бы не муж, то и она… И Софья Ивановна, растроганная до слез той милой легкостью, тем великодушием, с каким делил с ней свой успех Виктор Аркадьевич, благодарная и счастливая, не хотела для себя ничего, готова была пожертвовать для него всем, лишь бы он был счастлив, лишь бы он шел от успеха к успеху вперед и выше.
Могли ли они жить друг без друга? Был бы он таким известным, почти знаменитым без нее, без этого взбадривающего хмельного напитка, без ее любви?
Софья Ивановна от гнева не могла даже плакать.