«И за все это — сожительница, любовница!.. Оскорбления, опека, позор? Потерять то немногое, что еще осталось, — честь матери? Чтоб каждый мог в меня камень бросить? Ну нет, дорогой Виктор Аркадьевич, вы еще сами не понимаете, что я для вас такое! Что такое для вас мой дом! Но вы поймете, поймете… Я вам объясню!»
А Виктора Аркадьевича начинало не на шутку раздражать глупое положение, в котором он был вынужден сидеть на диване и ждать.
«Это, однако, уже ни на что не похоже… Может, все-таки пойти успокоить, утешить? Нет, это хуже. Чего доброго, расплачется, и надолго».
Он уныло посмотрел на окно и удивился. Миша стоял за занавеской, опершись руками о подоконник, и смотрел в темное окно. Он так задумался и стоял так неподвижно, что тюль занавески почти не шевелился.
«И этот в горьком раздумье, — усмехнулся Виктор Аркадьевич. — Та на кухне смотрит в окно, этот здесь. Как все это тяжело, неприятно, однако!»
— Миша… — сказал Виктор Аркадьевич. Он пошевелился, подавил вздох. — Э…
— Что? — Миша выбрался из-за занавески, остановился перед артистом и уставился в пол.
— Ты почему не ложишься спать? Уже поздно, — сказал Виктор Аркадьевич тем скучающим голосом, каким он всегда разговаривал с детьми.
Миша не ответил, подошел к своей кровати и снял одеяло. Потом, присев, начал расшнуровывать ботинок.
«Как он вырос! — Виктор Аркадьевич смотрел на мальчика. — Не отвечает… Нет, надо заняться его воспитанием, а то, чего доброго, станет законченным хулиганом».
— Миша. Э… — Виктор Аркадьевич поколебался. — Будь добр, подойди, пожалуйста, и сядь около меня на диван. Мне бы хотелось с тобой поговорить.
Миша посмотрел на артиста, зашнуровал ботинок, подошел и сел рядом с ним. Он заложил руки между колен и, глядя вниз, ждал, что ему скажут.
— Что-то ты, братец, какой-то странный? — внимательно разглядывая его, сказал Виктор Аркадьевич и поправил золотые очки. — Невеселый какой-то… Ну что ты уставился в пол? На нем ничего не написано. Это неприлично, когда с тобой беседуют.
— А куда же мне смотреть?
— Как это куда? — Виктор Аркадьевич почувствовал досаду, что так неумело начал важный разговор. — Я же с тобой разговариваю. Значит, ты должен смотреть на меня. Ведь я не поворачиваюсь к тебе боком, когда ты ко мне обращаешься.
— А я к вам и не обращаюсь никогда.
— Не груби. Впрочем, не в этом дело. Как ты, очевидно, уже заметил, у нас с тобой сложились не совсем здоровые и, я бы сказал, э… не вполне нормальные отношения. Эти отношения, мне кажется, следовало бы соответствующим образом изменить. Как ты находишь?
— Чего? — переспросил Миша.
— Ты согласен, что нам следует разрядить наши отношения? — все более досадуя на себя, спросил Виктор Аркадьевич. — Так сказать, облегчить… Или тебе нравятся отравленные отношения, и ты хочешь отравлять их и впредь?
— Ничего я не отравляю, — сердито засопел Миша, — чего вы ко мне пристали?
«Как он похож на отца! — поморщился Виктор Аркадьевич. — Та же манера говорить. Даже неприятно».
— Грубиян ты, братец, вот что я тебе скажу! — И Виктор Аркадьевич подумал: как это хорошо, что у него нет детей!
В комнату шумно вошла Софья Ивановна.
— Ложись спать, — приказала она сыну. — Завтра поговорите. А вас, Виктор Аркадьевич, очень прошу больше не затрагивать с моим сыном подобных тем.
— Вас? — он посмотрел на Соню, насмешливо пожал плечами, встал с дивана. — Признаться, не ожидал такого неожиданного обращения. Может быть, мне вообще лучше уйти?
— Может быть… — ответила она сухо.
Виктор Аркадьевич вспыхнул, сделал угрожающий шаг к двери и оглянулся на Софью Ивановну. Она не обернулась, смотрела, как Миша раздевается и ложится спать. Виктор Аркадьевич остановился.
— Соня!.. Я же люблю тебя, Соня. Зачем ты так? Ведь если я сейчас уйду, я больше никогда не смогу переступить порог этого дома… Ты знаешь это. Давай лучше обсудим все это, решим. Прошу тебя!..
Она обернулась к Виктору Аркадьевичу и горячо сказала:
— Что же с вами обсуждать? С посторонними семейных дел не обсуждают. Удобно ли вас беспокоить?
— Соня, к чему это все?.. Ты же знаешь, как ты мне дорога. Зачем? Не лучше ли поговорить, обсудить все, взвесить?
— Что же говорить? Тут не слова нужны, тут нужно ваше решение… Впрочем, — она оглянулась на сына, — можно и поговорить и взвесить. Но на кухне. Здесь мы ему помешаем спать. Поздно…
— Ах, вот даже как!.. Что ж, мы можем поговорить и на кухне.
Миша высунулся из-под одеяла, но мать погасила свет и плотно прикрыла за собой дверь.
Такого у них еще не бывало. Миша чувствовал, что в кухне сейчас происходит что-то очень для него важное. Он долго лежал с открытыми глазами, думал и никак не мог понять, лучше будет теперь ему от всего этого или еще хуже. Он вспоминал отца, каким его помнил, потом свой разговор с майором Ковалевым и на всякий случай вздохнул.