…Исполняя партию Онегина, Виктор Аркадьевич почувствовал неестественность традиционных жестов и поз, которые принимал на сцене годами, и, к удивлению партнеров, перед ними явился новый Онегин, не известный до этого по репетициям и спектаклям. Онегин горячий, страстный, но вынужденный прятать высокие порывы души под маской холодноватой сдержанности, приученный обществом прятать свои человеческие чувства, Онегин, который колеблется, мечется, который весь во внутренней борьбе и вот-вот готов взбунтоваться против общепринятых условностей и бросить вызов всему, что мешает человеку быть самим собой. Такая несколько неожиданная трактовка всколыхнула весь ансамбль, и заученная опера зазвучала свежо и проникновенно.
Мишу дважды брали в оперу. Там на сцене ходили люди в невиданных костюмах, с саблями на боку, вставали на одно колено, прижимали руки к груди. Миша не слушал, скучал, думал, настоящие у артистов сабли или нет, и к третьему акту уже не мог побороть зевоты. А тут простые люди в самых обыкновенных костюмах обижались, ссорились, никак не умели помириться и страдали. Особенно страдал Виктор Аркадьевич. Миша видел это. Видел его лицо, опять такое же простое, как недавно дома, когда они гладили ему пиджак. Мише становилось как-то не по себе за него, и в глаза лезли слезы. Не замечая концертных условностей, Миша тянулся вперед, напрягался и замирал. А когда вздрогнул и зашатался Ленский, бочком, опустив руки, побрел прочь, мороз пробежал у Миши по коже.
Исполнители видели состояние мальчика. Привыкшие играть перед публикой, они, забывая о микрофонах, играли и пели для него, для этого единственного зрителя.
— Ну, — после записи подходя к Мише с другими артистами, сказал Виктор Аркадьевич, — не устал?
— Нет! — Взбудораженный от пережитого, Миша все еще сидел на складном стуле и смотрел прямо перед собой.
— Посидим? — предложил Виктор Аркадьевич. Он сам был еще «в образе» и, присев, долго молчал. Потом ласково спросил: — Ты все понял? Это большая награда для исполнителей, если все понял. Очень большая!
— Я не все понимаю, — честно сознался Миша и покраснел. — Если вы с Татьяной друг друга любите, то зачем же тогда она ушла от вас к Гремину?
— Гремин — ее муж. Он делит с ней радость и горе. А я? Я ж так… Так сказать, любовь без всяких обязательств. — Виктор Аркадьевич нахмурился, спохватился: — Одним словом, сложная это, брат, история, трудная… Давай поговорим об этом в другой раз. — Он встал. — Пойдем, я обещал показать, как записывают звук. А к этому мы еще вернемся, — задумчиво повторил он.
Миша кивнул, поднялся и угодил в руки подошедшей к ним полной «Татьяне».
— Кто этот такой юный и внимательный слушатель? — спросила она. — Ваш сын?
— Нет. То есть да… — Виктор Аркадьевич почувствовал двусмысленность. — Это мой дружок, моя палочка-выручалочка, — отшутился он и потянул Мишу за руку: — Идем…
После оперы Миша казался вялым. Без особого интереса осматривал он магнитофоны, рассеянно слушал объяснения техника. Он все думал, думал… Думал об опере, о Татьяне, о Викторе Аркадьевиче, о матери. И самому Виктору Аркадьевичу надо было собраться с мыслями. Обоим не хотелось разговаривать, хотелось, чтобы ничто не мешало думать.
Когда они купили в магазине торт, уже смеркалось и начал накрапывать мелкий дождик.
— Все-таки пойдем пешком, — предложил Виктор Аркадьевич. — Воздух очень хороший.
Миша согласился.
На другой день, собираясь в отделение милиции, Виктор Аркадьевич больше всего боялся, как бы этот майор Ковалев не сбросил его с той моральной высоты, на какую он поднялся в собственных глазах, приняв самоотверженное решение жениться и усыновить Мишу. От волнения он останавливался, зажав трость под мышкой, поправляя шляпу.
«Такого чуткого, милого мальчугана — и под опеку дворнику? Пусть дворник даже очень хороший, но он малокультурный человек! Нет, я ему сейчас покажу опеку!.. Покажу общественность!» — потрясал он тростью. Он настраивал себя на самый воинственный лад, ибо — увы! — знал: не умеет он ни «доказывать», ни «показывать».
Когда Виктор Аркадьевич вошел в отделение, его покоробило от криков и ругани. Какая-то очень плохо одетая девушка отбивалась от блондина в модном габардиновом пальто:
— Ты меня не толкай, паразит! Не к тебе пришла!
— Что-о?! А ну, вставай, бродяга! Я тебя отучу так разговаривать! В камеру! — приказал милиционеру блондин, и они вдвоем стали отрывать девушку от скамейки, на которой она сидела.
Девушка ругалась, кричала и норовила лягнуть их ногами.
«Боже мой! — ужаснулся Виктор Аркадьевич. — И это в такое утро».
Но тут вошли несколько офицеров и коренастый человек в штатском: очевидно, начальство.
— Здравия желаю! — бросив взгляд на Тамару, поздоровался Яхонтов со Скорняковым и членами комиссии. — Вот, извольте: бродяга и спекулянтка. Без документов… И, конечно, к Ковалеву. Все подписки давно кончились, сажать надо, а он…
— Сам смотри не сядь! — огрызнулась Тамара, поправляя на себе блузку. Она тяжело дышала. — Рассажался!.. Сволочь несчастная!..