Потом были попытки проникнуть в Краснодар с разных концов. В районе Рощи попали под бомбежку: наши «илы» разнесли вдрызг склад боеприпасов и горючего, проштурмовали немецкий аэродром. Самолеты давно ушли, а бомбы и снаряды на складах продолжали рваться, осколки с воем носились над головой, жирно шмякали справа и слева. Сергей, волоча почему-то обмякшую Анну, с трудом выбрался из этого ада.
Еще пару дней делали попытки пройти в город. Тщетно. Краснодар был нашпигован штабами, комендатурами, старостами районов и кварталов, концлагерями и полицаями. Облавы, обыски, аресты, казни. Вот тогда Сергей и решил пойти через леса в Пашковскую, где были верные люди.
В районе Пашковской неожиданно попали под двойной обстрел в схватке партизан с карателями. Сергей по перестрелке понял, что партизаны уже отходят за реку в лес. Он подхватил и сердито поволок в заросли непослушный комок в шинели, заворчал: «Хоть ногами-то помогай, не гамбал я тебе». Когда отдышался и посмотрел на девушку, сердце екнуло — глаза закрыты, в лице ни кровинки, нижняя губа закушена.
— Аня! Анютка! Ты чего?
Она с трудом открыла гаснущие глаза:
— Больно… Очень… Давно уже…
Сергей решительно рванул петли на шинели. Девушка судорожно прижала руки к груди.
— Да я… Счас. Забинтую. Что ж ты молчала?
— Не надо. Не поможешь. Крови много…
Он начал шарить по карманам, нашел немецкий индивидуальный пакет, разорвал. Аня отстранила его руку:
— Не надо, Сережа. Вот это возьми. — Подала пропитанный кровью сверток. — Это карта. Сама нарисовала. Специалисты поймут. И списки. Они в клееночке.
— Да какой теперь в карте смысл? Немцы рванули на Тихорецкую.
— Не все… Больше сюда, через Краснодар на Тамань. Ах, как бы мне хотелось с одним из них, только с одним повстречаться…
— Это с кем же?
— С генералом Блюмом…
— Это у которого ты переводчицей?..
— Он мерзавец. — Девушка помолчала и неожиданно спросила: — Ты наш, Сережа?
— Не дури.
— Я ухожу, Сережа… Ты — чекист?
— Разведчик. Советский.
— Тогда запомни: у Блюма списки всех оставленных у нас предателей. У меня только часть списка.
Аня умолкла. Сергей приник к белому холодному лицу, стал дышать в закрытые глаза, дуть в нос, в рот (мать когда-то так цыплят оживляла). Аня шевельнулась, освободила губы. Прошелестела:
— Ты меня, Сереженька, тут, на берегу Кубани, похорони. Я ж елизаветинская. А там скажи, доложи… Дубравина, мол, выполнила… А родных у меня никого…
Когда Сергей, осатанело ругаясь, подобранным где-то по дороге немецким штыком долбил могилку девушке на крутом берегу Кубани в лесу Берестовый Кут, набрела на него обтрепанная нищая старушонка:
— Что, касатик? Сестренку либо супружницу матери нашей землице пуховой предаешь?
Сергей сжал скулы, заходили желваки, процедил сквозь зубы:
— Ковыляй, бабуся. По пуху соскучилась?
— И-их! Мужик и есть мужик. И силы-то надбал, и ума, поди, палата, а мозги, слышь, куриные.
— Топай, говорю, старая…
— А пошто ж ты живу девку закапываешь?
Сергей обомлел:
— Сгинь, ведьма!
— Ан не ведьма! Сам гляди: жилочка-то на височке тикает. Да и ноготочки-то розовые. Смекаешь?
Сергей схватил податливые Анины руки. Показалось — теплые. Не коченеют! Прошел языком по верхней девичьей губе. Не дрогнула.
— Ты что, бабка, надругаться вздумала?
— А не кипятись, милай. Где у нее боль-то?
Сергей машинально указал на грудь, но тут же заслонил девушку своим телом:
— Нельзя туда. Поздно.
Но старуха вдруг неожиданно сильной рукой оттолкнула Сергея, распахнула заскорузлые от крови тряпки, тихо, почти не слышно ойкнула и вдруг резко-повелительным голосом не сказала — крикнула:
— Костер жги! Воду грей! Спички у меня в корзине и котелок там. Да шевелись, могильщик!
Старуха обмыла рану, порылась в своей бездонной корзине, извлекла стеклянную солдатскую фляжку, в которой оказался йод, перекрестилась:
— А теперь живой водой!
Обильно смазала, почти залила чудовищную рану — на полгруди — йодом. Аня задергалась, жалобно застонала.
— Ну вот. А ты хоронить. Хорош муженек.
— Да не муж я ей. Так, попутчики, — бездумно оправдывался Сергей, не слушая воркотни старухи и стараясь разобраться в себе. «Неужели хотел быстрее избавиться от обузы? Да нет же. И она попрощалась. И тайну выдала. Так бывает только перед смертью. Но почему не увидел жилки на виске? А я смотрел туда? Я яму ковырял. Почему ж бабка сразу увидела? Может, не первую смерть привечает? Да и я не первую. А, да что там: первую не первую. Полоснул очередью или финкой в спину саданул — и пошел дальше. Было когда любоваться. А вот Блюм, Аня говорила, он же, гад, засматривался на то, как собаки ели живого человека. И та тварь, что сестрам Сорокиным петли надевала и снимала, и тот гестаповец, что четырнадцатилетнего Шуру Беликова, бегая вокруг костра, рогатиной не выпускал из огня, и тот, что девочку об дерево… Будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!» В голове какой-то шум, грохот, какое-то сверкание молний и невнятный шепот:
— Сережа! А куда ты ходил? Я звала, звала…
— Ходил, ходил, девонька, — заклохтала старуха. — Вот, гляди, молочка тебе добыл.
