– Они что там, в штабе армии, думают, что у нас не боевая дивизия со штабами, с тылами и техническими службами, а спринтерская команда в спортивной эстафете?! До всех этих пунктов сосредоточения около тридцати километров! А что творится с дорогами?! Они же расползлись, как тесто!.. Уже вчера на них тонули по пояс в грязи!.. – Распаляясь, генерал вплотную подошел к начальнику штаба и прямо в лицо бросал резко и угрожающе: – Этот приказ нужно было отдавать до пятого октября, когда Вязьма была наша!.. Когда к ней только что просачивались разведывательные отряды противника!.. А сейчас, когда нас замкнули в бронированном обруче танковых и мотомеханизированных корпусов, от нас требуют, чтобы мы после марафонского кросса по уши в грязи прошли через… – генерал посмотрел на часы, – через считанные часы в пункт сбора, сделали получасовой передых и, падая от смертельной усталости, пошли на новую марафонскую дистанцию, где у самого финиша нас ждут такие артиллерийские и танковые заслоны, такие валы огня, которые… – Веригин оборвал фразу на полуслове: в отсек вбежал запыхавшийся адъютант. – Что такое?! – Генерал пристально посмотрел на адъютанта.
– Боевое охранение у моста взяло в плен трех немцев: офицера и двух солдат.
– Где их взяли?
– Пытались ночью смешаться с нашими отступающими войсками и незаметно проникнуть под фермы моста через Днепр.
– Зачем?
– Их застали, когда они хотели обрезать электропроводку к мосту.
Понятно… Понятно… Им во что бы то ни стало нужно сохранить мост. Он им нужен. Ну что же, все логично. Где они?
– В блиндаже у начальника разведки.
– Кто их взял?
– Ополченцы Северцева. Есть у него в полку два богатыря: отец и сын Богровы. Лежали у моста в засаде, ну и заметили, как шесть «беженцев» свернули с дороги: одни вправо, другие влево – и под мост. С ними была целая пиротехническая лаборатория.
– А где остальные трое? – спросил генерал.
– Троих Богровы уложили в перестрелке. А этих взяли живьем. Правда, одного немного помяли, но сейчас пришел в себя.
– Давайте срочно сюда офицера. Только скажи начальнику разведки, чтобы он предупредил пленного: на все мои вопросы отвечать конкретно и точно!
– Понятно, товарищ генерал! – Адъютант козырнул и вышел.
– Пойду вызову переводчика. – Реутов направился к выходу из блиндажа, но генерал остановил его:
– Только не вчерашнего… «Дер тыш» и «дас фенстер» я знаю и без него. Мне нужен опытный переводчик.
– Я пришлю Белецкого, он до войны преподавал немецкий язык.
– А говорить по-немецки он умеет? Или только преподает?
– Преподаватель Московского университета. Перевел с немецкого два романа. Сам читал их.
– Давайте Белецкого… – И снова Веригин взглянул на часы. – Сообщите сейчас же всем командирам полков и приданных подразделений, а также начальникам служб дивизии, чтобы прибыли ко мне на КП ровно в шесть ноль-ноль. Пока об этом приказе, – Веригин ткнул пальцем в лежащий на столе приказ командарма, – никому ни слова!
Оставшись один, Веригин подошел к дверной стойке блиндажа, на которой поблескивал осколок зеркала. Воспаленные белки глаз и провалившиеся щеки, перерезанные двумя глубокими складками, старили его лицо, делали вид болезненным, хотя ухудшения в состоянии здоровья генерал не только не чувствовал, но даже наоборот: собственное тело последнее время казалось ему как никогда мускульно-сильным, пружинисто-быстрым, реакция на внешние раздражения была молниеносной…
«Сдают нервы, генерал… Все это скажется потом, к старости, если она наступит», – думал Веригин, быстро водя безопасной бритвой по намыленным щекам.
К приходу начальника разведки подполковника Лютова, доложившего, что пленный офицер прибыл и находится в «приемной», Веригин успел закончить утренний туалет, надел до блеска начищенные ординарцем сапоги, освежился «Шипром» и, наглухо застегнув пуговицы гимнастерки, повернулся к Лютову:
– Кто будет переводить?
– Пришел какой-то в очках, Реутов прислал.
– Давайте его сюда.
Через минуту начальник разведки вошел в блиндаж с переводчиком.
Белецкий чем-то напомнил Веригину знаменитого гипнотизера Вольфа Мессинга, которого он видел перед самой войной. Его опыты потрясли тогда зрителей.
Огромные очки в роговой оправе с дымчатыми стеклами, копна густых черных волос, под которыми худое, продолговатое лицо переводчика выглядело болезненным и усталым, твердые линии рта, говорившие о характере сильном и непреклонном, высокий рост и опрятный вид – все это как-то сразу вызвало у генерала доверие.
– Товарищ генерал, лейтенант Белецкий прибыл по вашему приказанию!
– Садитесь. Будете переводить. Ночью взяли «языка». Офицер. – И, повернувшись к подполковнику Лютову, кивнул ему: – Введите.
Пленного конвоировал Богров-старший. Его Веригин узнал сразу же, увидев из-за плеча вошедшего в отсек немецкого обер-лейтенанта пышные, с заметной проседью усы пожилого ополченца. Глаза у пленного были завязаны грязной солдатской обмоткой. Руки за спиной скручены сыромятным чересседельником.
– Снимите повязку! – приказал генерал Богрову.
Николай Егорович поставил винтовку в угол отсека и размотал обмотку на голове пленного.
