Белецкий перевел слова Богрова на русский язык.
– Разрешите, товарищ генерал, я переведу этому фрицу на его язык старинную русскую пословицу? – попросил Богров.
Генерал одобрительно кивнул головой.
Немецкая фраза, с расстановкой произнесенная Богровым, словно обожгла пленного. Он стоял, пожимая плечами, и сконфуженно смотрел то на Богрова, то на генерала.
– Что такое вы ему сказали – его всего аж передернуло?
– Я перевел ему на немецкий язык нашу старую пословицу про курочку, которая еще не снесла яичко, а хозяин этой курочки уже ставит на огонь сковородку, чтобы пожарить яичницу. Хотя по-ихнему получилось и не в рифму, зато по существу – то же самое.
Веригин рассмеялся.
– Господин генерал, – несколько оправившись от конфуза, произнес обер-лейтенант. – По ассоциации с русской пословицей, которую только что перевел мне на немецкий язык этот солдат, мой ответ будет адресован вам, господа офицеры. – Обер-лейтенант окинул взглядом сидящих.
– Только короче! – обрезал пленного Веригин.
– Услышав вашу русскую пословицу, я вспомнил русскую национальную игрушку. Ее называют «матрешка».
– При чем здесь матрешка? – с заметным раздражением спросил Веригин.
– Попытайтесь представить меня, пленного офицера, самой последней, самой маленькой матрешкой в утробе предпоследней матрешки. А эта предпоследняя матрешка, то есть вы и вся ваша дивизия, находится в утробе третьей, более крупной матрешки… И тоже условно назовем ее своим именем… – Обер-лейтенант замолк, в уме подбирая слова. Было видно, что он пытался точнее охарактеризовать то положение, в котором находилась дивизия русских.
– Каким же именем вы хотите назвать более крупную матрешку, в утробе которой очутилась наша дивизия? – спросил генерал.
– Непобедимая армия фюрера! – перевел Белецкий ответ пленного.
– Ну, кажется, все. Наговорились, как меду напились. Это вы можете ему не переводить. – Веригин посмотрел на лейтенанта Белецкого. – Этот маньяк и фанатик и на дыбе умрет нацистом. Не будем о него пачкать руки. – Генерал встретился взглядом с Богровым. – Николай Егорович, завяжите ему глаза. Да потуже.
Богров поднял с пола скрученную в комок обмотку, подошел к обер-лейтенанту, но тот отшатнулся от него и брезгливо поморщился.
– Господин генерал, моей судьбой вы можете распорядиться как вам угодно. Прошу об одном: не завязывайте мне глаза этой грязной мерзостью. Неужели у вас не найдется куска чистой ткани?
Веригин переглянулся с командирами, по лицам которых пробежала сдержанная улыбка.
– Прошу об этом как офицер и как барон по происхождению.
Некоторое время Веригин колебался, но, встретившись взглядом с улыбкой, искривившей лицо Богрова, сразу же пришел к окончательному ответу.
– Передайте ему, лейтенант, что просьбу фашистского барона выполнить не можем. В интендантском ассортименте Красной армии не предусмотрены специальные стерильные полотнища для завязывания глаз пленным фашистам.
Пока Белецкий переводил пленному ответ генерала, Богров принялся ловко и проворно накручивать на глаза пленного двухметровую солдатскую обмотку. Накручивая, он приговаривал на чистейшем немецком языке:
– Ничего, барон… Останешься жив – сохрани на память эту солдатскую обмотку. Положишь ее в ларец вместе с фамильными ценностями. Пусть потомки твои знают, что это не просто обмотка, а обмотка с ноги убитого тобой русского пролетария из города Москвы…
– Что он там бормочет по-немецки, лейтенант? – спросил Веригин у переводчика, заметив на его лице улыбку.
Лейтенант дословно перевел генералу слова Богрова.
– Спасибо, сержант, – поблагодарил генерал Богрова. И, глядя на подполковника Лютова, распорядился: – Запишите эти слова в протокол допроса. Когда-нибудь историки оценят их…
Во время допроса пленного ординарец Лёка дважды открывал дверь отсека КП и смотрел на генерала такими глазами, что Веригин не выдерживал его взгляда и рукой давал знать, чтобы тот закрыл дверь. И вот теперь, снова увидев ординарца, открывшего дверь, он как-то виновато улыбнулся и бросил через стол:
– Ты чего, Лёка? Ты так на меня не смотри.
– Дык чего же вы… этта… – мялся в дверях ординарец.
– Чего «этта»?
– Дык третий раз разогреваю… Вчера без ужина ля́гли и сёня…
– Иду, Лёка, иду… – Встав, Веригин потянулся.
Проходя через «приемную» в каморку адъютанта и ординарца, где его ждал завтрак, Веригин заметил, что почти все вызванные командиры полков и начальники служб были в сборе. Кто сидел на чурбаке и курил, кто стоял, хотя чурбаков хватало для всех. «Знают, что мы в котле… Не глядят друг другу в глаза… – подумал Веригин. – Ну что ж, будем прорываться!.. Выход из окружения – это тоже бой, да еще какой бой… Главное – не допустить паники».
Когда адъютант Веригина вернулся в генеральский отсек КП, все командиры уже сидели кто на чем: кто на лавке, кто на чурбаках, расставленных вдоль стен. Тем, кому не хватило места, – принесли чурбаки из «приемной».
