В Петрограде Раскольников, командующий Балтийским флотом, вместе с Ларисой поселился в Адмиралтействе, в квартире бывшего морского министра. Будуар супруги командующего описал верный паладин Ларисы Всеволод Рождественский. Комната «сверху донизу затянута экзотическими тканями. Во всех углах поблескивают бронзовые и медные Будды калмыцких кумирен и какие-то восточные майоликовые блюда. Белый войлок каспийской кочевой кибитки лежал на полу вместо ковра. На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На фоне сигнального корабельного флага висел наган и старый гардемаринский палаш. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натертые до блеска сосуды и ящички, попавшие сюда, вероятно, из калмыцких хурулов». В этом будуаре Лариса принимает гостей — в роскошном халате, прошитом тяжелыми золотыми нитями, и «если бы не тугая каштановая коса, уложенная кольцом над ее строгим пробором, сама была бы похожа на какое-то буддийское изображение».
Зимой страшного 1920 года, когда на улицах от голода падали и умирали люди, прекрасная Лариса устраивала в Адмиралтействе приемы. На них приглашались ее многочисленные знакомые из литературных кругов и богемы. Недоедающие, закутанные в нелепые одежки, давно отвыкшие от подобной роскоши и блеска, гости неловко топтались на сверкающем паркете и боялись протянуть руки за изысканным угощением — душистым чаем и бутербродами с икрой. Некоторые удостаивались особой чести — посетить темно-красный салон, «где пьют уже не чай, а ликеры. Удовольствие выпить рюмку бенедиктина несколько отравляется необходимостью делать это в обществе мамаши Рейснер, папаши Рейснер и красивого нагловато-любезного молодого человека — «самого» Раскольникова», — писал Георгий Иванов.
Однажды выхоленная оживленная Лариса пожаловала в гости к Ахматовой — в модной одежде, шикарной шляпе, шелковых чулках. Так хотелось душевно обнажиться, покаяться — почти «увела» мужа у знаменитой поэтессы — и в то же время продемонстрировать такую счастливую и восхитительную себя. Она принесла с собой продукты. Однако через некоторое время по ее же приказу Гумилев был лишен полагавшегося ему пайка — боль в сердце не утихла. Несмотря на замужество, Лариса в глубине души по-прежнему чувствовала себя брошенной.
Ей неизменно требовались новые пленники ее красоты; постоянно было необходимо восхищение и преклонение окружающих — ими подпитывалась ее энергия. Бездействие сокрушало ее, банальность угнетала, скука убивала. Влекло только свежее, неизведанное, нетривиальное. Ее современники, родственники, знакомые, друзья добавили свои штрихи к портрету Ларисы: она, безусловно, обладала психологическим богатством, тонким умом и наблюдательностью. Любила все яркое, даже резкое, с трудом сдерживала свои порывы; проскальзывали в ней склонность к театральности и некоторая доля сентиментальности — легко пробивалась на слезы. Всегда резкая в суждениях о других, она не терпела никаких замечаний в свой адрес.
Как-то Лариса обещала трем обожавшим ее поэтам, что на балу-маскараде в Доме искусств появится в бело-голубом платье по эскизу Бакста для балета «Карнавал». И она в нем явилась, несмотря на то, что бесценное платье было подлинной театральной драгоценностью и охранялось в Мариинке целой командой гардеробщиц и портных.
Всеволод Рождественский вспоминал: «И вдруг прямо перед собой у входа я увидел только что появившуюся маску в пышно разлетавшемся бакстовском платье. Ее ослепительно точеные плечи, казалось, отражали все огни зала. Ореховые струящиеся локоны, перехваченные тонкой лиловой лентой, падали легко и свободно. Ясно и чуть дерзко светились глаза в узкой прорези бархатной полумаски. Перед неизвестной гостьей расступались, оглядывали ее с восхищением и любопытством. Она же, задержавшись с минуту на пороге, шуршащим облаком сразу поплыла ко мне.
— Мы танцуем вальс, не правда ли? — прошептал надо мной знакомый голос, и узкая, действительно прекрасная рука легла на мое плечо… Колдовские волны «Голубого Дуная» приняли нас на свое широкое, неудержимо скользящее куда-то лоно.
— Ну, что? Не была ли я права?»
Об этом бале сохранилось множество воспоминаний — такое сильное впечатление он произвел на современников.
Много лет спустя, в эмиграции, свидетельница литературной и культурной жизни тех лет Анна Элькан рассказывала: «…в январе 1921 года устроили костюмированный бал, на котором блистала Лариса Рейснер, красавица, дочь профессора Рейснера и жена комиссара Балтийского флота. На этом балу были решительно все, кто еще оставался в Петербурге… Гумилев стоял в углу и ухаживал за зеленоглазой поэтессой с бантом в рыжеватых кудрях (Ириной Одоевцевой)».
