Увы, в этом Лариса была не одинока. Символом «революционной» жестокости стала другая большевичка, Розалия Залкинд, больше известная как Роза Землячка. В Крыму, куда ее отправили наводить новый порядок, Черное море у берегов стало красным от крови расстрелянных. «Бойня шла месяцами. Смертоносное таканье пулемета слышалось до утра… В Симферополе расстреляли 1800 чел., в Феодосии — 420, в Керчи —1300 и т. д.», — рассказывал в опубликованных за рубежом статьях и в книге о красном терроре известный историк и общественный деятель Сергей Мельгунов (1880–1956). «Пулеметы в Крыму работали не переставая, пока «товарищ Демон» не скомандовала: «Жаль на них патронов. Топить. И все». Приговоренных собирали на баржу, привязывали к ногам камни и сбрасывали в море. Часто это делалось на глазах у жен и маленьких детей, которые, рыдая, умоляли о пощаде. Но лозунг большевиков призывал: «Долой любовь к ближнему! Мы должны научиться ненависти». Потом рыбаки, выходившие на лов, видели, как в воде стоит армия мертвецов. Роза не только давала отмашку на уничтожение людей, но и сама активно участвовала в казнях. А в советской печати писали: «Удивительным человеком была Землячка. Не уставала заботиться о людях. Работала, не жалея сил».
Беспристрастные наблюдатели вспоминают о том, как супруги-революционеры Лариса и Федор на стоянках располагались в старинных усадьбах, брошенных обитателями, с их «Рембрандтами и книгохранилищами», как прекрасная Лариса принимала в захваченных поместьях ванны из шампанского, как завели обширный штат прислуги, устраивали на прежний манер «приемы». Нечего и говорить, какое впечатление производило на моряков, в том числе партийных, поведение их начальников.
Апологеты Рейснер ни слова не говорят об этих низменных материях, но она сам в письме близким подтверждает слухи о заурядных реквизициях: «Передам для вас Беренсу кипу старой китайско-персидской живописи, а себе оставлю на счастье только дивного Будду, взятого в глиняном храме посреди выжженных калмыцких степей».
Ничуть не брезгуя, Лариса облачалась в роскошные наряды с чужого плеча; ее гардероб чудовищно разросся, на руке сверкал огромный бриллиант. Жили адмирал и комиссар в покоях царицы. Узнав, что императрица однажды начертала алмазом имя «Алиса» на оконном стекле кают-компании, Лариса тотчас же чертит свое.
И снова возникают вопросы. Что это за пресловутый алмаз, о котором вспоминают почти все современники событий? Тот ли это камень, который «прилип» к рукам Ларисы во время ее работы в Комиссии по учету и охране сокровищ Эрмитажа? Или он появился у нее после взятия остатков золотого запаса царя как подарок 39-летнего Троцкого 23-летней красавице — неизвестно.
Сама журналистка скромно, но живо рисовала свои приключения на благо революции. В те же дни Лариса писала родителям: «Жизнь спешит безумно». Но именно это бешеная круговерть жизни и делала ее для Ларисы такой чарующей.
Читая жизнеописания Ларисы, принадлежащие перу в разной степени пристрастных авторов, представляешь всю жизнь героини как непрерывный подвиг. Известно, что походный быт сближает, служит неисчерпаемым источником умиленных воспоминаний. Георгиевский кавалер, сбежавший из дома мальчишкой на первую мировую войну, 18-летний Всеволод Вишневский в то время был пулеметчиком на пароходе «Ваня-коммунист» и выбрал Ларису Рейснер в прототипы комиссара в «Оптимистической трагедии». Все время своего комиссарства Лариса была на высоте: бесстрашная, безжалостная, находчивая; она — кумир моряков, умеющая и перевязать раненого, и подбодрить загрустившего, а если надо — то и крепко послать по-матерному. Действительно, часть воспоминаний о Ларисе Рейснер прямо-таки восторженна. Молодость, красота, смелость составляли одну половину очарования ее личности; аристократизм и недоступность — другую. Но это подвижничество, разнообразившееся переменой мест и лиц, длилось всего четыре месяца с большими перерывами. Выполнив свой революционный долг, чета Раскольниковых стремилась в Петроград, в гущу политических интриг, поближе к власти.
