В последнее время он совсем перестал писать стихи и на все вопросы о своем молчании отвечал: «Все звуки прекратились… Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?». А художнику Анненкову, автору иллюстраций к первому изданию поэмы «Двенадцать», он жаловался: «Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! Мы задыхаемся, мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу!». И это не было фигуральным выражением. У поэта проявилась цинга, астма, сердечно-сосудистая болезнь, начали формироваться психические расстройства.
Перед смертью Блок сознательно уничтожил свои записи, отказался от приема пищи и лекарств. Однако поэт умер в полном сознании, что опровергает слухи о его предсмертном помешательстве.
Общественное мнение было единодушно в своем суждении: большевики не простили поэту пророчества в той же столь горячо обсуждаемой поэме «Двенадцать»:
Писатель Владимир Солоухин высказывал основанное на анализе слухов и документов предположение, что чекисты отравили Блока медленно действующим ядом. Вопрос о разрешении поехать ему за границу для лечения был решен отрицательно не из-за нелояльности поэта, а из-за того, что боялись диагноза европейских медиков. Большевики тогда признаны Европой еще не были и всячески этого признания добивались. Там могли обнаружить и объявить всему миру, что Блок отравлен.
Одно время голодный поэт захаживал на угощение к своей приятельнице, прелестной и интеллигентной Ларисе Рейснер…
Н. Берберова вспоминала: «Лето 1921 года стало черной страницей в русской поэзии: те, кто пережил его, никогда этого не забудут. Сологуб, ожидавший визы для выезда за границу, получил отказ. Его жена от отчаяния бросилась в Неву… Внезапно мы почувствовали, что живем на краю пропасти, в которой с невероятной быстротой исчезало все, что было нам дорого». «Замечательный русский поэт и писатель — Сологуб, — остался «человеком». Не пошел к большевикам. И не пойдет. Невесело ему зато живется», — писала З. Гиппиус.
Георгий Иванов анализировал: «Блок и Гумилев ушли из жизни, разделенные взаимным непониманием. Блок считал поэзию Гумилева искусственной, теорию акмеизма ложной, дорогую Гумилеву работу с молодыми поэтами в литературных студиях вредной. Гумилев, как поэт и человек, вызывал в Блоке отталкивание, глухое раздражение. А Гумилев особенно осуждал Блока за «Двенадцать». Помню фразу, сказанную Гумилевым незадолго до их общей смерти, помню и холодное, жестокое выражение его лица, когда он убежденно говорил: «Он (т. е. Блок), написав «Двенадцать», вторично распял Христа и еще раз расстрелял Государя». Я возразил, что, независимо от содержания, «Двенадцать», как стихи, близки к гениальности. — «Тем хуже, если гениальны».
Сам Г. Иванов уже решил для себя — с этой властью ему не по пути.
26 сентября 1922 года на правительственном пароходе «Карбо» Георгий Иванов навсегда покинул Россию.
Страшное известие о гибели Николая Гумилева настигло Ларису в Кабуле в декабре 1921 года. Она казнила себя, полагая, что могла бы спасти поэта, если бы вовремя узнала о несчастье с ним. Но если к устранению Гумилева приложил руку всесильный в то время в Петрограде председатель Петросовета Григорий Зиновьев, то любые хлопоты оказались бы напрасными. Поговаривали, что к расправе над Гумилевым причастен и муж Ларисы, ненавидевший «гнусную гумилевщину» и самого поэта как предмет глубокого увлечения жены. Однако он уже целый год отстаивал интересы страны Советов в Афганистане, так что непосредственно повлиять на судьбу соперника не мог.
Лери несколько дней рыдала о Гафизе.
