И это горе она стремилась разделить со своей семьей, у которой всегда находила понимание и поддержку. Лариса изливала чувства в письмах родным, заявляя, что «никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта Гафиза, урода и мерзавца». Она как раз закончила автобиографический роман Рудин, где писала о своей истории любви, и послала его родителям. Их реакция ее разочаровала. А ведь кроме «романа всей жизни» там так ядовито-талантливо описывался косный университетский круг, окружавший талантливого правдолюбца М.А. Рейснера, «синклит» благонамеренных профессоров: «славный черносотенец», «велеречивый лгун», «торговец сладким лимонадом», «молодые либералы, которые изучают русский парламентаризм, блаженно не замечая полицейских участков, еврейских погромов и монопольки». И бывший друг семьи В.В. Святловский, не оправдавший каких-то ее надежд и выведенный под именем Веселовского, получил свое: Лариса представила его жалким начетчиком без твердых убеждений и моральных устоев, который может дать своим ученикам знания и навыки научного анализа, но не может подарить «моральный костяк, единство и веру».
В романе были выведены и родители Ларисы, и, скорее всего, что-то их покоробило и даже оскорбило в дочернем описании. Она оправдываясь, объясняла, что их образы — да, слишком примитивные, но всего лишь наброски, не слишком проработанные. Раскольников потешался над огорчением Ларисы, говоря, что слишком пристрастные «родственники Трибуналовы» провалили роман.
Возможно, под впечатлением родительской критики Лариса охладела к своему «Рудину», заявив: «Нет ничего вреднее кладбищ, воспоминаний и несколько сентиментальных блужданий по собственным развалинам. Развалины цепки, пахнут мертвым и причиняют гибельные слабости».
Этот роман увидел свет в 1981 году в 93 томе литературного наследства и не вызвал практически никакого отклика.
Летом 1922 года эмир призвал афганцев, участвовавших в набегах басмачей на советскую территорию, вернуться к домашним очагам, угрожая жестоко наказать за ослушание. Доверие к советскому дипломату Амануллы-хана еще больше возросло после сообщения о заговоре, целью которого было его устранение. После этого инцидента существовавшее равновесие между Англией и РСФСР в Афганистане, как отмечал в конце 1922 года нарком Г.В. Чичерин, постепенно стало «нарушаться в советскую сторону».
Однако по мере того, как отношения между двумя странами налаживались, и жизнь советской дипломатической миссии в Кабуле все более и более приобретала рутинный характер, в семье Раскольниковых наметился кризис. Дипмиссия состояла всего из 32 человек, так что советские, в сущности, варились в собственном соку. По словам Ларисы, за год соотечественники и сотрудники совсем разложились. Розы, пальмы и верблюды давно приелись. «Праздное, но обязательное общение с ограниченными иностранными дипломатами (словно сговорившись, персы, итальянцы, турки и китайцы умных представителей в Кабул не присылали) стало с трудом выносимым», — писал Раскольников Троцкому, умоляя вернуть их в Россию. Как только исчезло ощущение новизны в восприятии восточной экзотики и ослаб накал дипломатических баталий, супругами овладела скука и пришла тоска по родине. Несмотря на то, что оба они увлеченно занимались литературным творчеством, существование в Кабуле становилось все нестерпимее.
Федор Федорович начал работу над мемуарами, сразу вызвавшими огромный интерес. Его близкий друг на протяжении трех десятилетий В.Д. Бонч-Бруевич очень высоко ставил литературный талант Раскольникова. Многие современники отмечали, что он писал не хуже Рейснер. Правда, рассказы Раскольникова о революции и гражданской войне имеют, скорее, эпический характер: ни крови, ни анархии, ни террора. Вместо насилия, присущего войне, — цепь героических эпизодов, победы без жертв и удаль победителей-красноармейцев. Не то чтобы Раскольников не видел или не практиковал насилия, он просто не рассказывал о нем, потому что был глубоко убежден в правоте Идеи, которую защищал: для него, безусловно, цель оправдывала средства. Впоследствии Лариса образно объяснит такую позицию: «Мы с ним оба делали в жизни черное, оба вылезали из грязи и "перепрыгивали” через тень… И наша жизнь — как наша эпоха — как мы сами. От Балтики в Новороссийск, от Камы к апельсиновым аллеям Джелалабада, нас судить нельзя, и самим нечего отчаиваться».
