Ночные допросы продолжались. Через месяц цинга стала развиваться столь ощутимо, что Спиридонова не могла уже выдерживать 6-8-часовые ночные допросы, теряла последние силы, находясь в холодной, сырой, с асфальтированным полом, следственной камере, доходила до обморочного состояния. Ей казалось, «будто не было 31 года разрыва во времени. Меня стало кошмарить по ночам, как кошмарило первый десяток лет после 1906 года, и я иногда в следственной камере, усталая от вечного бессония (днем мой специальный постовой никогда не давал мне не только заснуть, но даже на минутку лечь и вытянуться), задремывая и очнувшись путала, что передо мной АВРААМОВ или МИХАЙЛОВ, казачий офицер или теперешний следователь, и горечь от одной возможности такой ошибки была для меня куда больнее ожога нагайкой».
Наряду с физическими пытками следователь подвергал Марию изощренным нравственным издевательствам. С иезуитским сочувствием он поведал несчастной женщине, что ее муж Майоров скопил приличную сумму, скрывая от семьи деньги, получаемые за приработки, в то время как его жена во всем себе отказывала и ломала голову, как бы всех накормить.
Заключенная отлично понимала цель следователей. Они хотели «морально раздавить СПИРИДОНОВУ, поставить ее на колени, заставить ее просить у нас, молить у нас прощения, ползать, да, ползать в ногах и покончить с ней раз навсегда». «Советская власть выжмет от вас показания, выдавит их из вас, вытрясет их из вас». Как больно было слушать это от имени Советской власти. Но, гордо заявляла Спиридонова, «в такой позорной комедии я не участник и в таком балагане не лицедей».
Действительно, происходила какая-то страшная комедия. После ареста Спиридоновой в число «разоблаченных врагов народа» попали лица, занимавшие ведущие участки работы Башконторы. Многие из них были приговорены к высшей мере наказания. Башкирское правительство, по версии следствия — объект кровожадных намерений «заговорщиков», — было арестовано и ликвидировано как вражеский элемент. Тогда, по логике обвинителей, левых эсеров следовало не наказать, а наградить. Но проницательные чекисты «выявили» глубинную цель заговорщиков. Об этом фарсе имеются воспоминания Ирины Каховской, единственного оставшегося в живых члена «уфимской четверки». «И вот я услышала, что я лично имела задание организовать убийство Ворошилова, посылала эмиссаров в Москву и хвалила их за хорошую работу. (Дело подготовки убийства шло успешно, и я была очень довольна.) Иногда говорили: „Ворошилов“, иногда же: „Сталин“, а когда я попросила сказать мне точнее, на кого же, в конце концов, я покушалась: на башкир, Ворошилова или Сталина, — следователь закричал: „Вам ведь все равно кого убивать, лишь бы убивать, убивать; ведь вы — террористы!“».
К этому времени несговорчивые фигуранты второго и третьего партийного ранга были приперты к стенке и изобличены «свидетельствами» запутанных товарищей и провокаторов, а некоторые уже понесли «заслуженную кару». Но несгибаемые Спиридонова и Каховская продолжали свою упорную безнадежную борьбу с системой.
Безнадежную, но не безрезультатную. «Наверху» сочли показания мелких партийных сошек недостаточными. Следствию в Уфе было приказано заполучить обвиняющие показания кого-то из фигур первой величины. Именно такой фигурой оказался Илья Майоров, входивший в ЦК левых эсеров с момента основания партии.
Опубликованный протокол первого допроса свидетельствует о стойком поведении Майорова в духе традиций отказа революционеров давать показания. Однако позднее в протоколе черным по белому записано признание им существования «Всесоюзного центра» и участия в подготовке теракта против Сталина.
Каховская поражалась: «И вот мне дали прочесть напечатанное на тоненькой бумаге письмо Майорова к Спиридоновой, где он убеждает ее „сознаться в своей контрреволюционной деятельности“. А позднее мне показали несколько отрывков из его показаний — чудовищно лживое нагромождение всяких небылиц. Ничто в них — ни обороты речи, ни смысл их — не вязались с тем, что и как мог сказать Майоров, стойкий и честный человек, прошедший через тяжелые испытания еще при царизме. Это был стиль показаний Маковского или Драверта, но подписано было хорошо известной мне рукой Майорова. Когда я впоследствии с содроганием вспоминала это „письмо“ и пыталась представить себе муки, которые могли вынудить Майорова давать ложные сведения, …я остановилась на двух возможностях: это был либо гипноз, примененный к обезволенному бессонницей человеку, либо пытка страхом крыс, которая широко практиковалась в карцерах при всех политических режимах. Как ни странно, но вот такой чисто патологический страх перед мышами и крысами был у Майорова, и даже в домашних условиях он при виде крысы дико вскрикивал и терял сознание. Все наши товарищи хорошо это знали. „А ведь ваш Майоров боится крыс!“ — сказала мне однажды сексотка со смехом и замялась, поняв, что сболтнула лишнее. Но чем бы ни объяснялось это необъяснимое для меня явление, оно случилось».
