– Да, это я, – отвечала Брискетта покорным голосом.
– Ты не забыла, что я тебе говорила поутру?
– Об чем это, графиня?
– О графе де Монтестрюке.
– Графиня мне сказала, кажется, что он дерзкий.
– Наглый, Брискетта!
– Это разница, графиня, – такая разница, которая обозначает ясней ваше мнение об этом графе.
– Теперь я скажу еще, что его наглость переходит всякие границы… Мне сейчас сказали, что он был в Лувре.
– И я об этом слышала.
– Ты, может быть его и видела, Брискетта, видела собственными глазами? А! ты можешь признаться: с его стороны я всего ожидаю.
– Я видела его, в самом деле, но только издали…
– Что я тебе говорила? Он, в Лувре! Я думала однако же, что он не осмелится здесь больше показаться.
– Почему же?
– Потому что, – отвечала графиня в раздумье, – потому что чувство самого простого приличия, после того, как он выказал мне так мало почтения, должно бы, кажется, подсказать ему, что ему не следует здесь показываться… неужели его присутствие в том месте, где я живу, не рассердило тебя, Брискетта?
– Рассердило – неверно передает мое чувство. Теперь я не нахожу подходящего выражения.
– Я никогда его больше не увижу, будь уверена…
– Наказание будет только соразмерно обиде!
– Но я никогда не забуду последнего вечера, проведенного с ним вместе, Брискетта.
– В этом я уверена, графиня.
– Всюду он встретит меня на своем пути.
– И меня также: я хочу подражать графине во всем и тоже никогда не забуду графа де Монтестрюка.
– Ты добрая девочка, Брискетта.
– Это правда, графиня: я это доказала и еще не раз докажу.
– Я тоже была доброю и вот чем кончилось!.. Ты была права: мне надо было оставить этого дворянчика из Арманьяка умирать у моих ног…. но если он видел, что я могу сделать, когда люблю, то теперь увидит, что я такое, когда ненавижу!.. Враг будет также беспощаден, как был великодушен друг….
– О! о! вот этого-то именно я и боялась! – подумала Брискетта.
Между тем она готовила разные принадлежности темного костюма, раскладывая их по креслам. Графиня подошла к зеркалу, взяла румян из баночки и стала ими натираться.
– Я говорила тебе, кажется, что еду сегодня вечером к сестре, куда и король, должно быть, тоже приедет…. Не жди меня; ты мне понадобишься только завтра утром.
– Графиня может видеть, что я приготовила уже платье.
– И клянусь тебе, граф де Монтестрюк скоро узнает, с кем имеет дело!
– Я не сомневаюсь, графиня.
Оставшись одна и приводя в порядок комнату графини, Брискетта слышала её шаги, как она сходила по потайной лестнице.
– Какую это чертовщину она затевает? – сказала она себе. – Такая женщина, оскорбленная в своем самолюбии, способна на все… Этот выстрел – это она подстроила наверно…. Но у Гуго легкие ноги и зоркие глаза, да и я ведь тоже не дура…
Часы пробили полночь; она засмеялась.
– Ну, хорошо! – продолжала она; у меня целая ночь впереди, а дела можно отложить и на завтра.
Гуго явился на свиданье. В полночь он вошел в знакомый темный переулок, приняв однако же кое-какие предосторожности. Через две минуты, он был в пустом саду и по той же дорожке, по которой проходил утром с Брискеттой, пришел к павильону, дверь которого отворилась при первом усилии, так что и ключа не понадобилось.
– А! я, видно, не первый! – сказал он себе.
Он взошел по темной лестнице, прошел через темную комнату, поднял портьеру и очутился в самой густой темноте.
– О! о! – сказал он, останавливаясь.
Но в ту же минуту ушей его коснулся шум шелкового платья по ковру и прежде, чем он сделал шаг вперед, маленькая ручка взяла его за руку. Ручка дрожала и увлекала его; он шел послушно. Знакомый тонкий запах духов окружал его; перед ним отворилась дверь и при свете единственной розовой свечи, горевшей на углу камина, он узнал ту самую таинственную комнату, где Олимпия принимала его в часы увлечения. Путеводительница его, которую скорей он вел, чем она его, была закутана в широкое черное платье; на лице у неё была шелковая маска. Она быстро приподняла кружево маски и задула свечу.
– Я не хотела отпустить вас, не простившись с вами, – прошептала она дрожащим голосов. – Сколько беспокойства, пока дойдешь сюда! сколько затруднений!..
– И однако же вы пришли?
– Ничто не могло остановить меня.
– И так, уезжая, я могу думать, что оставляю друга в Лувре?
– Друга, о да, и друга, который любит вас гораздо больше, чем вы полагаете.
Горячее дыханье скользило по губам Гуго. Он чувствовал под рукой трепетание сердца за тонкой шелковой тканью…
– Прихоть дала мне вас, прихоть и возвратила, – сказал Гуго, – да будет же благословенна эта прихоть!
На рассвете, луч света пробившийся сквозь драпировку, открыл ему прислоненное к его плечу улыбающееся розовое личико, закрытое распустившимися волосами; он осторожно раздвинул волосы и вскрикнул:
– Ты, Брискетта!
– Неблагодарный!
Раздался свежий, звонкий смех, но вдруг она переменила тон:
