– Вы знаете, что он идет в венгерский поход? – сказал Цезарь.
– Лоредан говорил мне об этом.
– А не желаете ли вы проводить его в этой прогулке и приехать в Вену – славный город, говорят – в одно время с ним, если он точно поедет?
– Сделайте только мне знак, и я буду следить за ним как тень, здесь или там, мне все равно!
– Одни, без помощи товарища? Вы знаете однако, что это – малый солидный.
– Товарищей можно всегда найти, когда они понадобятся; им только нужно показать несколько полновесных и звонких пистолей.
– Будут пистоли! Не скупитесь только, когда представится желанный случай.
– С железом на боку и с золотом в карманах – я отвечаю за все!
– Так вы поедете?
– Когда и он поедет.
Капитан встал во весь огромный свой рост, налил стакан и осушив его залпом, произнес торжественно:
– Граф де Шиври, клянусь вам, что граф Гуго де Монтестрюк умрет от моей руки, или я сам расстанусь с жизнью.
– Аминь, – отвечал Цезарь.
Гуго не был у Орфизы де Монлюсон с того самого дня, когда он имел с ней, в присутствии графа де Шиври, объяснение по поводу знаменитой записки, которая привела его окольными путями из улицы дез-Арси в павильон Олимпии через отель принцессы Мамиани. Он не сомневался в том, что она не нарушит назначенного ею самой срока и кроме того смотрел на нее, как на такую крепость, которою искусный полководец может питать надежду завладеть тогда только, когда совсем окончит все свои подступы. однако ж он не хотел уехать из Парижа, не простившись с нею; поэтому он отправился в тот же день в отель Авранш.
Увидев его, Орфиза слегка вскрикнула от удивления, впрочем немного притворного.
– Вы застаете меня за письмом к вам, – сказала она; – право, граф, я уже думала, что вы умерли.
– О! герцогиня, кое-что в этом роде могло бы в самом деле со мной случиться, но вот я жив и здоров…. и первая мысль моя – засвидетельствовать вам мое почтение.
– Эта первая мысль, как вы говорите, не слишком однако же скоро пришла вам в голову. Но когда едут с графом де Колиньи в Венгрию, то понятно, что нет времени обо всем подумать – ведь вы едете, неправда-ли?
– Без сомнения, еду, герцогиня.
– При дворе только и речи, что о привязанности его к вам… Назначенный королем главнокомандующий говорит об вас в таких выражениях, которые свидетельствуют о самой искренней дружбе между вами. Он говорит даже, что в этом деле многим обязан вам.
– Граф де Колиньи преувеличивает….. Всё сделали его собственные заслуги. Впрочем, признаюсь, когда я люблю кого-нибудь, то моя преданность не отступает ни перед чем.
– Если сблизить его слова с вашими частыми визитами графине де Суассон, которая, как говорят, особенно к вам внимательна и благосклонна, то можно вывести заключение, что ваша судьба в короткое время значительно изменилась к лучшему…. Что же это за секрет у вас, граф, чтоб дойти так быстро до таких блестящих результатов?
– Я вспомнил о девизе, о котором вы сами мне говорили, герцогиня.
– О каком девизе?
– Per fas et nefas.
Горькая улыбка сжала губы Орфизы.
– Желаю, – сказала она, – чтоб этот девиз был вам так же благоприятен и в Венгрии, как был во Франции.
– Я надеюсь. Если я еду так далеко, то именно затем, чтоб поскорей заслужить шпоры. Мой предок завоевал себе имя, которое передал мне, и герб, который я ношу, ценой своей крови и острием своей шпаги… Я хочу дойти тем же путем к той цели, к которой стремлюсь… Цель эту вы знаете, герцогиня.
– Я помню, кажется, в самом деле, эту историю, которую вы мне рассказывали. Неправда ли, речь шла о Золотом Руне? Разве все еще на завладение этим Руном направлены ваши усилия?
– Да, герцогиня.
– Это меня удивляет!
– Отчего же?
– Да оттого, что, судя по наружности, можно было подумать совершенно противное…
– Наружность ничего не значит…. поверхность изменчива, но дно остается всегда неизменно.
Улыбка Орфизы потеряла часть своей горечи…
– Желаю вам успеха, когда так! – сказала она.
Орфиза встала, прошла мимо Гуго и вполголоса, взглянув ему прямо в глаза, произнесла медленно.
– Олимпия Манчини – это уже много; еще одна – и будет слишком!
Он хотел отвечать; она его перебила и спросила с улыбкой:
– Так вы пришли со мной проститься?
– Нет, не проститься, – возразил Гуго гордо; – это грустное слово я произнесу только в тот час, когда меня коснется смерть; но есть другое слово, которым полно мое сердце, расставаясь с вами: до свиданья!
– Ну, вот это – другое дело! Так должен говорить дворянин, у которого сердце на месте! Прощайте – слово уныния, до свиданья крик надежды! До свиданья же, граф!
Орфиза протянула ему руку. Если в уме Гуго и оставалось еще что-нибудь от мрачных предостережений Брискетты, то все исчезло в одно мгновенье. В пламенном взгляде, сопровождавшем эти слова, он прочел тысячу обещаний, тысячу клятв. Это был луч солнца, разгоняющий туман, освещающий дорогу, золотящий дальние горизонты. При таком свете все становилось возможным! Что ему было за дело теперь, забудет ли его равнодушно графиня де Суассон, или станет преследовать своей ненавистью? Не была ли теперь за него Орфиза де Монлюсон?
