— Теперь вотъ на мн кожаный колетъ, потертый латами, и желтые бархатные штаны, потертые сдломъ, а когда-то я командовалъ кавалерійскимъ эскадрономъ у знаменитаго Бернгарда веймарскаго… Я только что вылечился отъ страшной раны на водахъ Обоннъ, когда судьба привела меня случайно въ Тестеру. Какъ славно я заснулъ посл сытнаго ужина! И какого вина поднесъ мн г. Агриппа, когда я узжалъ дальше!… Любому монаху не стыдно было-бы выпить такого вина, а предки мои никогда такого и не пивали! Боевого коня моего вволю накормили овсомъ. Да! проживи хоть сто лтъ дон-Манрико и Кампурго и Пенафьель де Сан-Лукаръ, вашъ покорнйшій слуга, никогда онъ не забудетъ этого блаженнаго дня, когда онъ спалъ подъ вашей крышей и сидлъ за вашимъ столомъ!
Говоря это, дон-Манрико согнулъ свою длинную спину до самой земли.
— А все таки однакожъ очень странно, сказалъ Гуго, кланяясь ему тоже, что вы такъ съ перваго взгляда меня тотчасъ и узнали! Неужели я такъ мало измнился?
— Напротивъ… измнились необычайно! Но и тогда у васъ былъ какой-то особенный видъ, посадка головы, походка, ловкость въ движеньяхъ, что то такое, однимъ словомъ, что, увидвъ васъ среди тысячи людей, гд бы то ни было, на пиру или въ схватк, я бы тотчасъ сказалъ: это онъ, это графъ де Шаржполь!
— Такъ вы знали и мое имя? Его однакожь никогда не произносили въ Тестер!
— Да, возразилъ съ живостью испанецъ; но я былъ такъ тронутъ вашимъ ласковымъ пріемомъ, что въ тотъ же день навелъ справки, чтобъ узнать, кому именно я имъ обязанъ, и одинъ кавалеръ, знавшій когда-то вашего храбраго отца, графа Гедеона, въ его замк Монтестрюкъ, выдалъ мн тайну вашего происхожденія. Меня это и не удивило во все: любой сынъ принца могъ бы позавидовать вашей осанк.
Проговоривъ эту рчь, дон-Манрико пошелъ рядомъ съ Гуго и продолжалъ:
— Я не хочу мшать вамъ… позвольте мн только немножко пройдтись съ вами. Я просто молодю, когда васъ вижу и слушаю! Ахъ! славное было тогда время! Вы тоже участвуете, должно быть, въ венгерскомъ поход, судя по вашему мундиру?
— Да, вы не ошиблись… Можно-ли желать лучшаго случая для начала своей службы, какъ сразиться съ врагами христіанскаго міра?
— Я узнаю сына благородныхъ графовъ де Шаржполей! И у меня тоже, при первомъ извстіи объ этой священной войн, закипла старая кровь! Я снова облекся въ старые доспхи! Большой честью для меня будетъ сдлать походъ съ вами и быть свидтелемъ вашихъ первыхъ подвиговъ. Если только есть хоть сотня дворянъ вашего закала въ арміи его величества короля французскаго, то я готовъ поклясться, что туркамъ пришелъ конецъ… Я же самъ, испанецъ и добрый католикъ, живу теперь одной надеждой, въ мои лта, — умереть за такое славное дло…
— Да сколько-жь вамъ лтъ? Вы еще такъ свжи!
— Это только отъ радости, что васъ встртилъ, я кажусь моложе… мн семьдесятъ лтъ.
— Чортъ побери! замтилъ Коклико.
— Потому-то именно, продолжалъ дон-Манрико, я и позволяю себ говорить съ вами, какъ старый дядя съ племянникомъ… У меня водятся деньги… Если вамъ встртится нужда, не церемоньтесь со мной… мой кошелекъ къ вашимъ услугамъ. Я буду счастливйшимъ изъ людей, если вы доставите мн случай доказать вамъ мою благодарность.
Монтестрюкъ отказался, къ большому сожалнью испанца; разговоръ перешелъ на военное дло и дон-Манрико выказалъ въ немъ много опытности. Онъ разстался съ Гуго только у дверей его квартиры и опять обнялъ его такъ искренно, что доврчивый гасконецъ былъ глубоко тронутъ.
— Честный человкъ и опытный человкъ! сказалъ онъ. Какъ благодаренъ за простую постель и за простой обдъ!
— Слишкомъ ужь благодаренъ, графъ… Что-то мн подозрительно!
— Такъ, значитъ, неблагодарность показалась бы теб надежнй?
— Она была бы, по крайней мр, въ порядк вещей и ни мало бы меня не удивила.
Гуго только пожалъ плечами при этой выходк Коклико, ставшаго вдругъ мизантропомъ.
— Такъ ты станешь подозрвать кавалера, отдающаго свой кошелекъ въ мое распоряженіе? спросилъ онъ.
— Именно, графъ: это такъ рдко встрчается въ настоящее время!
— Въ какихъ горячихъ выраженіяхъ онъ говорилъ о сдланномъ ему когда-то пріем въ Тестер, и разв тебя не удивляетъ, что, черезъ столько лтъ, онъ еще не забылъ моего лица?
— Слишкомъ хорошая память, графъ, слишкомъ хорошая память, проворчалъ упрямый философъ.
— Что-жь, ты считаешь это недостаткомъ, а не достоинствомъ, что ли?
— Разумется, нтъ; но я прибавлю только, что такая память слишкомъ щедра на комплименты.
— Ты не можешь, по крайней мр, не сознаться, что дон-Манрико хорошо знаетъ нашъ старый замокъ, гд мы съ тобой прожили столько счастливыхъ дней.
— О! что до этого, то правда! Весь вопросъ только въ томъ къ лучшему-ли для насъ это, или къ худшему?
— Самъ святой ома, патронъ неврующихъ, показался бы очень простодушнымъ въ сравненьи съ тобой, Коклико!
— Графъ! поврьте мн, всегда успете сказать: я сдаюсь! но иногда поздно бываетъ сказать: еслибъ я зналъ!
Если бы Коклико, вмсто того, чтобъ пойдти на конюшню взглянуть, все ли есть у Овсяной-Соломенки и у трехъ его товарищей пошелъ вслдъ за испанцемъ, то его недоврчивость пустила бы еще боле глубокіе корни.
