— Еслибъ я зналъ, что графъ де Монтестрюкъ живетъ такъ далеко отъ города, я бы лучше похалъ верхомъ на той лошади, на которой пріхалъ въ Мецъ.
— Лошадь, должно быть, сильно устала, а дорога за лсомъ такъ заросла кустарникомъ, что ей трудно бы было оттуда и выбраться… Значить, и жалть нечего.
Дорожка въ самомъ дл привела ихъ въ такую трущобу, гд не было и слда ноги человческой. Кустарники совершенно скрывали корни деревьевъ; но малйшій шумъ не доходилъ сюда. Оба товарища шли молча. Дон-Манрико покручивалъ острые кончики своихъ длинныхъ усовъ и искоса поглядывалъ на сосда.
Вдругъ онъ остановился и, оглянувшись на пустынную окрестность, сказалъ:
— Мы дошли до мста: домъ, гд живетъ мой другъ, графъ де Шаржполь, вотъ тамъ за этими большими деревьями. Отдайте мн письмо… и подождите меня здсь.
— Подождать васъ здсь, мн?
— Да, можете посидть или полежать на этой мягкой травк… Мн довольно часу времени, и вы успете отдохнуть… а это вамъ будетъ не лишнее.
Паскалино покачалъ головой.
— Я, кажется, вамъ говорилъ, что общалъ не выпускать письма, изъ рукъ… иначе, какъ передавъ самому графу де Монтестрюку.
— Не все-ли это равно? вдь я его лучшій, старинный другъ.
— Я не сомнваюсь, но я не могу измнить данному слову; поклялся — долженъ и сдержать клятву.
Дон-Манрико надялся въ два слова сладить съ добрякомъ Паскалино; онъ нахмурилъ брови.
— Ваше упрямство не отдавать мн письма даетъ мн поводъ думать, что вы мн не врите. Это обидно мн!
— Никогда и въ голов у меня не было васъ обижать.
— Докажите же это и отдайте мн письмо.
Паскалино опять покачалъ головой.
— Да вдь она мн его доврила, какъ же я могу выпустить его изъ рукъ?
— Если такъ, то вините сами себя, а я требую отъ васъ удовлетворенія за обиду.
— Какую же обиду я вамъ длаю, когда исполняю только свой долгъ?
Но дон-Манрико уже выхватилъ шпагу.
— Становитесь! крикнулъ онъ, подставляя остріе итальянцу.
— Я начинаю думать, что вы завели меня нарочно въ западню! сказалъ Паскалино, тоже обнажая шпагу.
— Вотъ за это слово ты заплатишь мн своею кровью… И онъ напалъ неистово; Паскалино отступилъ.
— О! можешь отступать, сколько хочешь! крикнулъ ему дон-Манрико. Если сзади тебя не растворятся двери ада, ты не уйдешь отъ меня.
Ударъ посыпался за ударомъ безъ перерыва. Хотя и храбрый и ршительный подъ спокойной своей наружностью, Паскалино не могъ однакожь бороться съ такимъ противникомъ. Первый ударъ попалъ ему въ горло и онъ зашатался, второй прямо въ грудь и онъ упалъ. Онъ вырвалъ скорченными пальцами два пучка травы, вздрогнулъ въ послдній разъ и вытянулся, Исланецъ уже запустилъ жадную руку къ нему въ карманъ и шарилъ на теплой еще груди бднаго малаго. Онъ вынулъ бумагу, свернутую вчетверо и обвязанную шелковинкой.
— Да, да гербъ принцессы! сказалъ онъ, взглянувъ на красную восковую печать.
Не долго думая, онъ разорвалъ шелковинку и открылъ письмо. Въ было всего нсколько словъ:
«Болыпая опасность грозитъ той, кого вы любите… поспшите, не теряя ни минуты… дло идетъ, можетъ быть, объ ея свобод и о вашемъ счастьи… одна поспшность можетъ спасти васъ отъ вчной разлуки… Посланный — человкъ врный; онъ вамъ разскажетъ подробно, а мн больше писать некогда. Позжайте за нимъ… Буду ждать васъ въ Зальцбург. Полагайтесь на меня всегда и во всемъ.
«Леонора М.»
Еслибы кто-нибудь, спрятавшись въ кустахъ, былъ свидтелемъ этой сцены, ему показалось бы, что вки Паскалино, протянувшагося во весь ротъ на трав, приподнимаются до половины въ ту минуту, когда противникъ на него не смотритъ. Лишь только испанецъ повернется въ его сторону, вки покойника вдругъ опять закроются и потомъ снова откроются, какъ только онъ отъ него отвернется, и погасшій взглядъ снова оживится на мгновеніе.
Между тмъ дон-Манрико перебиралъ пальцами письмо принцессы Маміани. Разъ оно ему досталось въ руки, надо было попробовать извлечь изъ него всю пользу… Но какъ именно выгоднй имъ воспользоваться? Глаза его переходили отъ письма на тло Паскалино. Видъ мертвеца ни мало не мшалъ его размышленіямъ, однакожъ онъ отошелъ въ сторону и сталъ ходить, чтобы освжить не много свои мысли. Нжное чувство принцессы къ графу де Монтестрюку, явное и очевидное, окончательно взбсило его противъ Гуго. Онъ жаждалъ страшной мести, и она должна быть именно страшною соразмрно обид, нанесенной его гордости. Мало было того, что Гасконецъ уже два раза побдилъ его; нужно было еще, чтобы та, кого онъ самъ обожалъ, побдила побдителя!
— А! сказалъ онъ себ, я не умру спокойно, пока не вырву сердце у него изъ груди!
