но этотъ взглядъ былъ теперь еще теплй и еще нжнй.
Цезарь и кавалеръ держались немного въ сторон, оба взволнованные одинаково мрачными мыслями: ненависть и ревность въ нихъ были отравлены еще сознаніемъ, что они унижены, побждены. Весь такъ искусно составленный планъ ихъ, смлое похищеніе, дерзкая попытка сдлать изъ графа де Шиври герцога д'Авранша и обладателя одной изъ самыхъ прелестныхъ женщинъ во всей Франціи, — все это обратилось въ прахъ, пропало, рушилось отъ простой случайности, въ ту самую минуту, когда удача уже казалась такъ врною и такъ близкою. Зми грызли сердце Цезаря. Какая месть можетъ быть достойна его злобы и его гнва?
У Лудеака этотъ пожаръ страстей раздувался еще бурей зависти. Онъ видлъ передъ собой Монтестрюка, противъ котораго онъ ковалъ уже столько замысловъ и который уничтожалъ ихъ вс одинъ за другимъ, какъ будто-бы какой-то добрый геній шелъ съ нимъ рядомъ; подл этого соперника, молодаго, прекраснаго, съ незапятнаннымъ именемъ, съ непобдимой шпагой, — онъ видлъ итальянку рдкой красоты, родственницу самыхъ древнихъ семействъ Венеціи и Флоренціи, которая охотно бы отдала свою княжескую руку бдному дворянину изъ Арманьяка и которая не удостоивала замтить любви его самого и даже не заботилась объ его существованіи.
Кавалеръ смутно чувствовалъ ея руку въ позорной неудач такъ ловко однакожь составленныхъ плановъ. Онъ не могъ разобрать только, что именно побудило ее вмшаться. Его душа не въ состояніи была понять преданности; но ему довольно ужь было понять, что Монтестрюкъ былъ главной причиной той радости, которая свтилась въ ея чертахъ.
Еще одинъ человкъ стоялъ тутъ же поодаль. То былъ Кадурь.
Арабъ въ первый разъ видлъ графиню де Монлюсонъ. По странному стеченію обстоятельствъ, онъ никогда не встрчалъ ея въ Париж, а въ замк Мельеръ, когда тамъ былъ Гуго, его также не было. Не двигаясь съ мста, съ дрожащими ноздрями, съ сверкающими глазами, напоминая собою конную статую, онъ смотрлъ теперь на нее. Онъ былъ ослпленъ, какъ правоврный, которому внезапно является божество есо въ святилищ храма. Лицо его дышало восторгомъ; кром графини, онъ ничего не замчалъ; душа его была очарована и вся горла на огн, зажженномъ одной искрою.
Въ эту минуту Орфиза взглянула съ нжностью на Монтестрюка. Глаза араба вдругъ озарились мрачнымъ огнемъ и блые зубы показались изъ-за дрожащихъ губъ, какъ у тигра, когда онъ облизывается,
Что-то такое, чего сейчасъ не было, зажглось въ глубин души Кадура и сдлало изъ него новаго, незнакомаго намъ человка.
Въ это самое время показался въ долин Коклико, объ которомъ никто теперь и не думалъ. Онъ повсилъ носъ и едва держалъ въ рук поводья, висвшіе по ше коня, который тяжело дышалъ. Онъ спасъ Пемпренеля, но не догналъ Бриктайля.
— Это былъ наврное онъ, шепталъ онъ, никто такъ не кричитъ: Громъ и молнія! я слышалъ это разъ въ Тестер и никогда не забуду…. Точно вызовъ бросаетъ небо…. Но вдь ушелъ же отъ меня!… У его лошади были крылья! Можетъ быть, и лучше, что моя-то отстала!… Мудрецы вдь учатъ же, что всегда надо смотрть на вещи съ хорошей стороны… Можетъ статься, я былъ-бы теперь мертвъ, покойникъ Коклико, сорванный съ втки цвтокъ!… Но зачмъ Бриктайлъ здсь? — какъ бы онъ тамъ ни назывался, разбойникъ, для меня онъ все-же будетъ Бриктайль, исчадіе сатаны. Наврное ужь, не для хорошаго дла. И если онъ напустилъ свою шайку на графиню де Монлюсонъ, то что онъ — голова или только рука? правда, он не прочь пограбить; но изъ-за того, чтобъ очистить карету, сталъ ли бы онъ соваться, когда графиню провожаютъ такіе бойцы, какъ графъ де Шиври и кавалеръ де Лудеакъ!… Вотъ это ужь просто непонятно.
Пока Коклико разсуждалъ самъ съ собой, люди графини де Монлюсонъ приводили въ порядокъ упряжь и экипажъ. Солдаты епископа рыли въ сторон могилы, куда спшили опустить тла убитыхъ разбойниковъ, выворотивши однакожь прежде у нихъ карманы. А что касается до раненыхъ, то ихъ вязали по рукамъ и по ногамъ и клали на земл, пока сдадутъ ихъ на руки конвойнымъ, которые сведутъ ихъ въ Зальцбургъ, гд вислица окончательно вылечить ихъ отъ всякихъ болзнй.
Одна изъ горничныхъ старалась всми силами принести въ чувства старую маркизу д'Юрсель, поливая ее усердно свжей водой посл того какъ вс душистыя воды были перепробованы безъ успха. Укладывали въ сундуки разбросанные по трав платья и драгоцнныя вещи, прилаживали порванныя постромки. Кавалеръ де Лудеакъ поправилъ свой туалетъ и, притворясь, что хромаетъ, клялся, что не успокоится ни днемъ, ни ночью, пока не обрубитъ ушей разбойнику, который такъ жестоко повалилъ его съ лошади.
Коклико опять призадумался, находя, что за это, право, не стоило бы такъ сильно сердиться.
Когда поздъ тронулся снова въ путь, съ нсколькими всадниками впереди, графъ де Шиври сдлалъ знакъ Монтестрюку и немного отсталъ. Этого никто не замтилъ, такъ какъ при вызд изъ долины опять въхали въ тсное ущелье. Какъ только Гуго подъхалъ къ нему, Цезарь сказалъ:
