Гуго узналъ — мы всегда узнаемъ, сами не зная какъ, что насъ особенно интересуетъ — что Орфизу де Монлюсонъ крестилъ самъ король Людовикъ XIV, очень уважавшій покойнаго герцога д'Авраншъ и теперь оказывавшій особенное покровительство его единственной дочери-сирот. Говорили даже, но это только такъ говорили, что король самъ позаботится выбрать ей и мужа. Орфиза была очень богата и притомъ такая красавица, что легко могла обойдтись въ этомъ дл и безъ чужихъ заботъ. Кром того увряли, что король, въ память постоянной врности и услугъ, оказанныхъ ему въ смутныя времена Фронды, хочетъ предоставить своей крестниц право принести въ приданое мужу титулъ герцога д'Авраншъ. Вслдствіе этого, цлая толпа вздыхателей вертлась безпрестанно предъ наслдницей знатнаго имени; но большая часть изъ нихъ давно уже отказалась отъ всякой надежды одержать верхъ надъ графомъ де Шиври.
Орфиз недавно исполнилось осьмнадцать лтъ, всего нсколько мсяцевъ назадъ, она вышла изъ монастыря и жила теперь подъ покровительствомъ почтенной тетки, вдовствующей маркизы д'Юрсель, пользовавшейся правомъ сидть на табурет при дворц.
Все это сильно смущало графа де Монтестрюка, у потораго только и было за душей, что плащъ да шпага, да полторы тысячи ливровъ доходу отъ Тестеры, а съ этимъ трудно было завоевать герцогскій титулъ и безчисленныя владнія Монлюсоновъ. Но гасконецъ готовъ быль на все изъ любви къ такой красавиц. Только огромное богатство было тутъ въ самомъ дл большимъ несчастьемъ.
Но разв изъ-за этого несчастья онъ долженъ отъ нея отказаться?
— О! этому-то не бывать! воскликнулъ онъ.
Волненье не давало ему спать; онъ ворочался въ постели съ боку на бокъ и вздыхалъ глубоко; вставалъ, ходилъ, открывалъ окно, смотрлъ на звзды и опять ложился. Бдному Коклико сильно хотлось спать, и онъ отъ всей души посылалъ къ чорту вс эти глупыя волненья. Вдругъ Гуго вспомнилъ слова Брискетты.
— Ахъ, бдная Брискетта! сказалъ онъ, какъ она врно отгадала, предсказывая мн вс эти мученья страсти! Это совсмъ не похоже на то, что я къ ней чувствовалъ… То просто сердце мое пробуждалось, даже скорй молодая кровь, чмъ сердце, и я бжалъ къ молодой двочк, какъ блка къ свжимъ орхамъ!
Теперь онъ любилъ истинно, и одна мысль, что Орфиза де Монлюсонъ можетъ принадлежать другому, а не ему, отзывалась дрожью въ его сердц. Лучше умереть тысячу разъ, чмъ видть подобное несчастье! Но какъ добраться до нея, какими путями, какими подвигами? Какъ бороться съ графомъ де Шиври, за котораго было все — и состояніе, и родство, и положеніе въ обществ и связи?
Такъ мечталъ и разсуждалъ онъ по цлымъ днямъ. Вдругъ ему пришелъ на память прощальный разсказъ матери о Золотомъ Рун и какъ она толковала ему эту легенду. Онъ вздрогнулъ и задумался.
— Да, сказалъ онъ наконецъ, вотъ оно — мое Золотое Руно! Оно блеснуло мн и такъ высоко, какъ будто на самомъ неб. Ея волоса такого именно цвта, какъ это Руно, и глаза блестятъ точно также! Цлую жизнь я буду стремиться къ ней и, быть можетъ, никогда не достигну… но какой-то тайный голосъ говоритъ мн, что никогда ужь мое сердце не оторвется отъ нея!
Если что-то говорило графу де Монтестрюку, что онъ встртитъ на своемъ пути графа де Шиври, то и этотъ тоже сразу почувствовалъ, что въ Гуго онъ встртилъ такого соперника, которымъ пренебрегать не слдуетъ.
Не своимъ свтскимъ положеніемъ былъ онъ страшенъ, но молодостью, привлекательной наружностью, какой-то лихой смлостью: что-то необъяснимое показывало въ немъ, что подъ этой юношеской оболочкой есть сердце, мужество, твердая воля.
Цезарь самъ не понималъ, отчего онъ такъ заботится объ этомъ пришельц: такой чести онъ до сихъ поръ никому еще не оказывалъ. Что же это за предпочтеніе такое въ пользу графа де Монтестрюка? Отчего и почему, съ самой первой встрчи на охот, онъ съ каждымъ днемъ больше и больше объ немъ думаетъ? Сердясь на самого себя, графъ де Шиври захотлъ узнать на этотъ счетъ мнніе одного дворянина, жившаго при немъ и служившаго ему повреннымъ, отъ котораго ничего не скрываютъ.
Родословная кавалера де Лудеака была очень темна. Онъ уврялъ, что семья его родомъ изъ Перигора, гд у него множество замковъ и нсколько помстьевъ; но все это были одн росказни, а насколько въ нихъ правды — никто сказать не могъ. Люди догадливые увряли напротивъ, что все его родовое наслдство заключается только въ безстыдств, хитрости и дерзости. Однимъ словомъ, его больше боялись, чмъ уважали.
Лудеакъ не скрылъ отъ графа де Шиври, что, по его мннію, не слдуетъ считать Гуго де Монтестрюка за ничтожнаго противника.
— Но мн говорили, вскричалъ де Шиври, что эти Монтестрюки — голые бдняки и у нашего нтъ ровно ничего за душой!
— Этотъ значитъ только — аппетитъ у него будетъ посильнй! отвчалъ Лудеакъ. Притомъ же онъ гасконецъ, т. е. изъ такой породы, которая не боится ничего, не отступаетъ ни передъ чмъ, разчитываетъ только на свою смлость и на случай, чтобъ добиться всего, и наполнила бы весь міръ искателями приключеній, еслибъ ихъ и безъ того не было довольно повсюду.
— Ни состоянія, ни семьи, ни протекціи, ни даже почти и имени!
