Монтестрюкъ взялъ въ волненьи этотъ пакетъ, напоминавшій ему то счастливое, беззаботное время, отъ котораго отдляло его теперь столько событій. Онъ поцловалъ шелковую нитку, обвязанную вокругъ конверта руками графини, и разорвалъ верхній конвертъ; на второмъ, тоже запечатанномъ черной восковой печатью, онъ прочелъ слдующій адрессъ, написанный дорогимъ почеркомъ: графу де Колиньи, отъ графини Луизы де Монтестрюкъ.
— Бдная, милая матушка! прошепталъ онъ; мн кажется, какъ будто вчера только она меня обнимала!
Онъ пересилилъ свое волненье и, поднявъ голову, продолжалъ:
— Ну! теперь я пойду къ графу де Колиньи и у него попрошу помощи и покровительства. Только не въ этомъ костюм хочу я явиться къ нему: онъ долженъ помочь дворянину и я хочу говорить съ нимъ, какъ дворянинъ.
— Ба! сказалъ Коклико, мы ужь нотеряли счетъ глупостямъ! Одной больше или одной меньше — право ничего не значитъ!
Кадуръ не сказалъ ни слова и вышелъ опять. Онъ досталъ изъ телжки полный нарядъ, лежавшій подъ грудой капусты, и принесъ его графу, который въ одну минуту переодлъ снова. На этотъ разъ принцесса ужь не могла участвовать въ экспедиціи. Она должна была наконецъ разстаться съ тмъ, кому всмъ пожертвовала. Она встала, блдная, но твердая, и, протянувъ ему руку, сказала:
— Вы любили меня всего одинъ день; полагайтесь на меня всегда.
Скоро затмъ, закутанный съ ногъ до головы въ длинный плащъ, изъ-подъ котораго видны были только каблуки его сапогъ, конецъ шпаги и перо на шляп, Гуго дошелъ благополучно до отеля Колиньи, а за нимъ подошли Кадуръ — огородникъ и Коклико — тряпичникъ.
Лишь только онъ вошелъ въ двери отеля, дворецкій остановилъ его: графъ де-Колиньи занятъ важными длами и никого не принимаетъ.
— Потрудитесь доложить графу, что дло, по которому я пришелъ, не мене важно, возразилъ Гуго гордо, и что онъ будетъ самъ раскаяваться, если меня не приметъ теперь же: дло идетъ о жизни человка.
— Какъ зовутъ вашу милость? спросилъ дворецкій.
— Грифъ де-Колиньи прочтетъ мое имя на бумаг, которую я долженъ ему вручить.
— Ваша милость не повритъ-ли мн эту бумагу?
— Нтъ! графъ де-Колиньи одинъ долженъ прочесть ее…. Ступайте.
Дворецкій уступилъ этому повелительному тому и, почти тотчасъ же вернувшись, сказалъ:
— Не угодно-ли войдти? графъ васъ ожидаетъ,
Гуго засталъ графа де-Колиньи стоящимъ передъ столомъ, заваленнымъ картами, планами, въ большой комнат, освщенной высокими окнами, выходящими въ садъ, залитый свтомъ. У него былъ стройный станъ; красивое лицо его поражало выраженіемъ смлости и упорства; ни утомительные походы, ни заботы честолюбія не оставили ни малйшихъ слдовъ на этомъ лиц. Мужественный и ясный взоръ графа остановился на Гуго.
— Вы желали говорить со мной, и со мной однимъ? спросилъ онъ.
— Такъ точно, графъ.
— Вы, значитъ, думали, что принесенная вами бумага настолько важна, что, не зная меня и не желая себя назвать, вы сочли себя вправе настаивать, чтобъ я васъ принялъ немедленно?
— Вы сами увидите это сейчасъ, я же вовсе не знаю, что заключается въ этихъ бумагахъ.
— А! отвчалъ графъ де-Колиньи съ видомъ любопытства. Онъ протянулъ руку и Гуго подалъ ему пакетъ.
При первомъ взгляд на адрессъ, графъ де-Колиньи вздрогнулъ, вовсе не стараясь скрыть этого движенія.
— Графиня Луиза де-Монтестрюкъ!… вскричалъ онъ.
Онъ поднялъ глаза и взглянулъ на стоявшаго передъ нимъ незнакомца, какъ будто отъискивая въ чертахъ его сходство съ образомъ, воспоминаніе о которомъ сохранилось въ глубин его сердца.
— Какъ васъ зовутъ, ради Бога? спросилъ онъ наконецъ.
— Гуго до-Монтестрюкъ, графъ де-Шаржполь.
— Значитъ, сынъ ея!…
Графъ де-Колиньи постоялъ съ минуту въ молчаньи передъ сыномъ графа Гедеона, возстановляя мысленно полустершіяся черты той, съ кмъ онъ встртился въ дни горячей молодости, и неопредленная фигура ея, казалось, медленно выступала изъ далекаго прошлаго и рисовалась въ воздух, невидимая, но чувствуемая. Вдругъ она предстала ему вся, такая, какъ была въ часъ разлуки, когда онъ клялся ей, что возвратится. Дни, мсяцы, годы прошли длиннымъ рядомъ, другія заботы, другія мысли, другія печали, другая любовь увлекли его, и онъ ужь не увидлъ больше т мста, гд любилъ и плакалъ какъ-то. Какъ полно было его тогда его сердце! какъ искренно онъ предлагалъ ей связать свою жизнь съ ея судьбой!
— Ахъ! жизнь! прошепталъ онъ, и какъ все проходитъ!…
Онъ подавилъ вздохъ и, подойдя къ Гуго, который смотрлъ на него внимательно, продолжалъ, протянувъ ему руку:
— Графъ! я еще не знаю, чего желаетъ отъ меня графиня де-Монтестрюкъ, ваша матушка; но что бы это ни было, я готовъ для васъ все сдлать.
Онъ сломалъ черную печать и прочелъ внимательно нсколько строкъ, писанныхъ тою, кого онъ называлъ когда-то просто Луизой.
Глаза полководца, который видлъ такъ часто и такъ много льющейся крови, подернулись слезой и взволнованнымъ голосомъ онъ произнесъ:
— Говорите, графъ, что я могу для васъ сдлать?
