Он крепче стискивает мою кисть, когда навстречу нам выходит отец.
– Ниса, Ниса… – шепчет папа. Он гладит мою щеку и тихо просит: – Ты должна мне все рассказать. Абсолютно все, хорошо?
Его голос дрожит от волнения. Кисти рук нервно подрагивают.
«Хорошо» повисает в воздухе. Я сглатываю нервный ком. Боюсь, что разочарую его еще сильнее. Боюсь, что, узнав обо всем, он не захочет меня видеть. Он улыбается мне со слезами на глазах и ласково ведет по щеке большим пальцем.
– Я готов умереть от счастья, – шепчет он. – Ты стоишь передо мной. Ты же правда стоишь передо мной?
– Да, – шепчу я, и нервный смешок слетает с моих губ, – правда стою.
– Ничего не бойся, – просит он, словно умело прочитал недосказанное мной. – Я приму все как есть, – обещает он, по-отцовски постукивая меня по плечам.
Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Тео, все еще не знаю, как начать свой рассказ. Как озвучить все случившееся с нами. Де Лагас подходит ближе и берет мою ладонь в свою. Он словно моя тень. Всегда рядом. Несмотря ни на что и вопреки всему. Моя ладонь в его руке. Его кисть в моей.
– Мы расскажем все вместе, – говорит он и нежно поглаживает мою кожу.
Я с благодарностью сжимаю его руку. Не знаю, как бы справилась без него.
– Хорошо, но для начала пройдемте в дом. – Папина подруга жестом приглашает нас следовать за ней.
В доме ничего не изменилось. Мраморный пол со старыми царапинами. Антикварная мебель, которой так гордилась моя бабушка.
– Где мами? – тихо спрашиваю я.
Я разглядываю ее любимый диван, и папа, поймав мой взгляд, сообщает:
– Они подъедут чуть позже, я хотел встретиться с тобой… – Он замолкает и неловко пожимает плечами, не договаривая своего предложения. – Но они скоро будут. Они тоже мечтают увидеть тебя. Но мне хотелось… поговорить с тобой наедине, Ниса.
– Конечно, – шепчу я.
Мы присаживаемся в зале на бабушкин любимый комплект мебели, обитый шелковой тканью фисташкового цвета. В детстве я шутила, что она нам досталась от родственников, работавших в кафе La duree. Есть макаруны на этом островке было маленькой традицией. Подруга отца подает нам кофе и открывает коробку маленьких круглых пирожных. Я смотрю на нее во все глаза, и она слабо улыбается, давая мне понять, что папа очень многое ей рассказывал. Вспоминал ли он, как и я, незначительные мелочи нашей жизни? Мелочи, что дарили чувства любви и радости.
– Спасибо, – благодарю я.
– Я Амаль, – говорит она и неловко прикусывает нижнюю губу, – все искала правильного момента представиться.
Я киваю.
– Приятно познакомиться, Амаль, – смущенно бросаю я и ставлю чашечку на маленький позолоченный кофейный столик.
Тео присаживается рядом со мной и переплетает наши пальцы.
– Начинай, – шепчет он, заглядывая мне в глаза.
Его глаза сверкают. В них наконец читается избавление, освобождение, настоящее умиротворение. Я сосредотачиваюсь на тепле, исходящем от него, на заботе и чувстве безопасности, которые он мне дарит. И прочистив горло, тихо произношу:
– Все началось…
Рассказ льется из меня рекой. Все вокруг молчат. Тео не отпускает мою ладонь, и благодаря его прикосновению я продолжаю… рассказываю все прошлое. С самого начала. Не упускаю ничего, у меня ощущение, что нужно выпустить все наружу. Опустошить душу. Все то, о чем замалчивала долгие годы, все мои детские страхи, все ошибки и случившееся два года назад. Говорить об этом невероятно больно. Это разрывает сердце. Но так необходимо наконец выпустить все самое потаенное, грязное, страшное. Когда я начинаю говорить о Габриэле, голос предательски меня покидает. Но я заставляю себя продолжать. Когда говорю о смерти мамы и Клэр, то не могу остановить поток слез, текущий по щекам. Папа слушает стойко, стиснув зубы, уставившись перед собой и не произнося ни слова. В конечном счете он делает громкий вдох и тянется ко мне, крепко стискивая меня в объятиях.
– Я люблю тебя, Ниса, – шепчет он хриплым голосом, и я в очередной раз не выдерживаю и начинаю громко рыдать у него на груди.
