– Дамы и господа! Представляю вашему вниманию великого русского мариниста Ивана Константиновича Айвазовского. Картина, ранее не видевшая свет, томилась в коллекции семьи аристократов Пугачевых, которые эмигрировали во Францию в период русской революции. Правнуки же наконец решили явить ее большой публике! Перед вами, – он делает театральную паузу, – «Черная буря» тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.
Толпа затаила дыхание. Подбирая название картины, Огюст решил отталкиваться от более известных произведений мастера для звучности.
– Начальная цена – три миллиона евро! – провозглашает аукционист и набирает в легкие побольше воздуха, чтобы начать восхваление данной работы.
Но неожиданно, словно гром среди ясного неба, до нас доносится уверенный голос:
– Сто миллионов.
Тишина. Зал погружается в ошеломленное молчание.
– Пардон, – выскакивает у аукциониста; он пытается собраться, но это дается ему не так-то просто. – Нам всем наверняка послышалось, – неловко жестикулируя, шутит он. – Повторите, пожалуйста, вашу ставку, месье де Лагас.
Тео встает и, четко артикулируя каждую букву, громко повторяет:
– Сто миллионов евро.
Публика шепчется. Огюст рядом со мной теряет дар речи и просто распахивает ворот рубашки, делая глубокие вдохи. Внезапно Альбери взрывается и, подскакивая со своего стула, злобно кричит:
– Ты ненормальный! Кто отдает за Айвазовского такие суммы?!
Принять проигрыш ему не так-то просто. Тео даже не поворачивает голову в его сторону. Несколько секьюрити отлепляются от стен и смотрят на аукциониста. Стая собак в ожидании приказа, но тот слегка качает головой.
– Месье Альбери, прошу вас, присядьте. Мы все шокированы, но, друг мой, не стоит так печалиться. – Тон шутливый, но в нем сквозит предупреждение.
Альбери коротко кивает, его грудь вздымается от частого дыхания, но он находит в себе силы извиниться.
– Прошу прощения, – громко говорит он, – эмоциональный нынче выдался вечер.
– Эмоциональный – не то слово! – широко улыбаясь, произносит аукционист. – Итак, дамы и господа! Это определенно исторический вечер! Сто миллионов – раз! Сто миллионов – два! Сто миллионов – три! Продано, месье де Лагас! Приношу наши поздравления!
– Благодарю, – негромко произносит Тео.
– Скажите честно, вы решили не тратить наше время и поэтому сразу озвучили такую цену? – заигрывая с ним, шутит аукционист.
– Я решил не тратить свое, – спокойно отзывается де Лагас, чем вызывает всеобщий смех.
– Картина действительно прекрасна, – подводит итог мужчина, поправляя свои идеальные усы. – Завораживает… пленяет, да? – Он изучает де Лагаса.
Каждый пытается копнуть глубже. Узреть его истинное я. Но никому это не под силу.
– Не то слово, – доносится в ответ. – Пленяет и завораживает.
И в этот момент я отчетливо осознаю. Он знает. Он. Знает.
Я ПРОВЕЛА ДВЕ НЕДЕЛИ в тюрьме. Они не пускали ко мне даже Габриэля. Дверь комнаты продолжала быть нараспашку открытой, а я на виду. Отец пытался вразумить маму, но Клэр была единственной, кого она слушала. А моя сестра жаждала для меня наказания. Ревность и ненависть, с которой она порой смотрела на меня, пугали. Я невольно задавалась вопросом: «На что еще она способна, дабы превратить мою жизнь в ад?» Я не могла рисовать. Эмоции вновь скапливались, уничтожая меня изнутри. Гнев перерастал в исступленную злобу, эти чувства сжигали внутренности, оставляя после себя кучки пепла. Ночами я пыталась брать в руки карандаш, мечтая освободиться. Но мне было так страшно, что меня застукают, что кисть дрожала, а я впадала в ступор. Я сходила с ума от одиночества, от упреков матери и довольного выражения лица сестры, которая считала, что я абсолютно точно заслужила подобное отношение. Отца дома практически не было, он уходил рано утром и приходил поздно вечером. В те редкие мгновения, когда он присутствовал, я не говорила с ним. Избегала. Не могла высказать все сестре и маме и решила игнорировать его тоже. На него я злилась больше, ведь он понимал, что мое наказание не имеет никакого смысла. В те моменты я думала, что не хочу так жить. Мысль была отчаянной, настоящей, правдивой. В голове вспыхивали аптечка и мамины таблетки. Снотворное. Я знала, что, приняв достаточно много, усну и не проснусь. На какой-то миг это показалось мне таким соблазнительным – заснуть и не проснуться. Заснуть вечным сном и оставить все тревоги и сомнения позади. Заснуть и освободиться. Мне даже не было страшно умереть. Собственное тело и моя жизнь стали для меня тюрьмой. Я лишь хотела, чтобы все это наконец закончилось. Мечтала оказаться как можно дальше от всего, что меня окружает.
