Разыгрывается настоящая буря, и порыв ураганного ветра обрушивает брезент. Остаток ночи женщины мокнут под дождем, сбившись в кучу, как овцы в грозу. Анита даже насморк не подхватила, не то что воспаление легких, и это тоже чудесная тайна.
Они не в Биркенау, но эсэсовцы никуда не делись, так что если это не ад, то его преддверие…
На следующий после грозы день территория превращается в море грязи. Тонкие одеяла не согревают, как и теплая жидкость, которую здесь выдают за кофе.
Они долго находились в привилегированном положении, а теперь стали «как все», депортированные среди депортированных.
Проходит несколько дней, и женщин размещают на обувном складе, а потом переводят в барак, где раньше жили советские пленные. Анита старается не думать, расстреляли их нацисты или тоже куда-то перевели…
Они сделали все, чтобы не разлучаться хотя бы внутри своих бараков: к несчастью, на работу их распределили в разные команды. Большинство плетет «косы» из зеленоватого целлофана, из которых будут делать камуфляжные сетки для вермахта…
Чуть позже Виолетта, говорящая на французском, немецком и венгерском, станет руководить двумя сотнями женщин. В основном венгерок. Теперь она капо… Виолетта берет Фаню в «заместительницы», так они могут поддерживать друг друга.
Фаня где-то раздобыла колоду карт и в свободное время раскладывает пасьянсы. Как-то раз надзирательница замечает, чем она занимается, подходит, дает ей пощечину — куда же без этого! — и спрашивает:
— Что это ты делаешь?
— Гадаю…
— Ты умеешь?! Раскинь для меня… — приказывает эсэсовка.
Фаня напускает на себя мрачно-торжественный вид, берет колоду, раскладывает «на даму», долго изучает карты и спрашивает скучающим тоном:
— У вас ведь есть семья?
Немка кивает. Напрягается. Фаня подогревает атмосферу, тянет время, бормочет: «Карты вечно врут… Не стоит слишком им доверять…» Надзирательница все сильнее нервничает, торопит «гадалку».
И Фаня начинает вещать, выдает апокалиптический прогноз:
— Ваш муж будет убит на Восточном фронте, семья погибнет под бомбежками, собака заболеет чумкой, а вас… расстреляют.
Виолетта изумленно наблюдает за представлением. Эсэсовка не полная идиотка, она вряд ли проглотит всю эту чушь, изобьет Фаню, застрелит ее… Виолетте страшно за подругу, она с трудом сдерживается. Напуганная немка впадает в отчаяние и покидает барак, даже не посмотрев в сторону узниц, а те хохочут, гордясь произведенным эффектом. Еще один акт гражданского мужества.
Жизнь — или ее подобие — мало-помалу входит в рамки обычного распорядка.
В конце декабря Крамер становится начальником Берген-Бельзена. Для него это повышение: в Биркенау он находился в административном подчинении у шефа Аушвица-1.
За несколько дней до конца 1944 года — никто не помнит, когда точно, — на одной из поверок, Крамер вдруг узнает их. Они держатся вместе, приняв решение во что бы то ни стало сохранить оркестр.
Эсэсовец заметил и опознал горстку музыкантш в толпе евреек, помеченных номерами, безымянных, не имеющих лиц.
Крамер подходит и с места в карьер спрашивает, могут ли они сыграть без нот несколько отрывков, которые исполняли в Биркенау.
Подруги не задумываясь кивают — конечно! Альма их так вымуштровала, что они в любое время, в любых условиях сыграют что угодно, обдумывая кулинарный рецепт или способ получить лишнюю миску супа… Риск минимален, а мелкие поблажки можно получить. Музыкальный утренник, даже у эсэсовцев, позволит хотя бы на несколько часов покидать лагерь, забыв о тяжелой рутине жизни. За прошедшие годы узницы научились искусству выживания день за днем.
Дотошный бюрократ Крамер делает записи в блокноте и удаляется.
В следующее воскресенье за ними приходят. Участвуют скрипачки, певицы, виолончелистка Анита и — тут мнения моих собеседниц не совпадают — Лили. Никто не может сказать, играли с ними в тот день флейтистки или нет…
Их ведут в офицерскую столовую, за ограду лагеря. Инструменты приготовлены. Они рассаживаются, как учила Альма, начинают играть, и возобновляется абсурд под названием «Музыка в лагере смерти».
После концерта Крамер вызывает добровольцев: нужно отнести инструменты к нему домой. Виолетта, Анита, Большая Элен, Эльза выходят вперед и под охраной сторожевых псов следуют за начальником лагеря. Им любопытно, как он живет. В Биркенау Флора Шрайверс была какое-то время гувернанткой детей Крамера и кое-что рассказывала остальным. Войдя, они оказываются в обычном мелкобуржуазном и скорее бесцветном интерьере.
Их ждет сюрприз: в столовой, на круглом столе, приготовлена большая миска молочного риса и ложки.
Они едят в полном молчании, и вдруг Крамер делает нечто немыслимое: заводит граммофон, ставит пластинку Баха и выходит. Когда они будут рассказывать о проведенном вечере в бараке, никто не поверит. Бах и молочный рис? От нациста? Да ладно вам!
Как скажет потом Анита английским документалистам, снимавшим о ней фильм: «Кто их поймет, этих людей?»
Я ужасно боюсь причинить боль Элен.
