Сцена в ресторане переписывается раз сто. Жак Бернис смотрит на все как будто сверху, пролетая на самолете. Женевьева, не прилагая к тому никаких усилий, алмазом сверкает на фоне бесцветных дам. Ее блеск ослепляет сотрапезников, не позволяя ее разглядеть. Они видят в Женевьеве ее красоту, ее безукоризненные манеры, ее умение себя подать, завидное самообладание. Но саму суть они не видят.
Самого главного глазами не увидишь.
Бернис знает ее гораздо лучше, знает ее с тех самых пор, когда она еще только прощалась с детством, и поэтому ловит практически невидимые вибрации в ее безупречных жестах. Отмечает некие интонации в ее голосе, когда она упоминает о сыне. Гости на этом ужине ее обожают, но быстро меняют тему: материнство их не интересует, тема эта скучная, консервативная. Им представляется просто расточительством, что такая умная и изысканная женщина теряет время на какие-то домашние заботы. Женевьеву они обожают, но при этом ничего не желают знать о столь приземленном предмете.
«Они ее любят, как обычно любят музыку, как любят роскошь…» – пишет он.
Но Бернис наблюдает и делает это молча. Материнство погружает ее в такие эмоциональные глубины, куда никогда не заводила пустая болтовня этих бессодержательных ужинов с дамами из высшего общества. Светская жизнь – это как фехтование на театральных подмостках. Бернис, знакомый с ней с ранней юности, замечает в ее кратком упоминании сына отголоски тревоги. Он-то знает, что Женевьева с ее талией, которую можно обхватить одной рукой, кажется хрупкой, но она сильная. Цветы могут выдерживать тайфуны. Если в ее голосе слышатся нотки тревоги, то это значит, что с ее сыном происходит что-то по-настоящему дурное.
По отношению к мужу она держится на некоторой дистанции, что он также замечает. Все очень мило: уступают друг другу слово, не противоречат и не спорят, он подливает ей вино, как только видит, что ее фужер пустеет… но есть в этой такой цивилизованной вежливости что-то от удушливости теплицы. Наступает минута, когда мужчины заняты ритуалом раскуривания сигар, а женщины увлечены разговором о шляпках, и в этот момент Женевьева поворачивается к Бернису и шепотом просит, чтобы он рассказал ей о пустыне.
Пустыня…
Бернису представляется, что не совсем уместно наполнять залы элегантного ресторана класса люкс тоннами песка. Возможно, это всего лишь малозначительный вопрос, заданный, чтобы заполнить возникшую паузу. Но он может оказаться и приглашением к развитию диалога – в другом месте и в другое время. Он не знает, что и думать. Смотрит на Женевьеву: вот они, ее глаза, столь божественно переменчивые, но в то же самое время он видит, что на них тщательно скрываемая завеса грусти. Все в ней – тайна.
– Чтобы рассказать, что такое пустыня, мне понадобится много времени.
– Расскажи мне о самом главном.
Нет, нет и еще раз нет!
Тони переводит назад каретку и со скоростью пулемета жмет на букву «x», вымарывая последний диалог. Он отдает фальшью. Тони задается вопросом: что бы в подобной ситуации сказала Лулу?
Лулу непредсказуема. И именно поэтому ее невозможно не любить.
И тут слышится знакомый рокот «Бреге 14», возвращающий его в реальность аэродрома. Самолет едва различимо покачивается в воздухе и вот уже с поразительной мягкостью садится на полосу. Машина вместе с пилотом останется здесь до завтра. Подойдя к полосе, Тони чувствует, как радостно екает его сердце.
– Анри!
Гийоме стаскивает с головы шлем и очки – на его лице, над глазами, остается черный окоем, словно карнавальная маска. Белозубая улыбка еще ярче сверкает на смуглой, покрытой копотью коже.
– Это нужно отметить! И не каким-нибудь там кускусом и мясом старой верблюдицы. У меня есть в запасе три яйца. Сейчас попрошу Камаля приготовить тебе омлет.
– Нет, Тони, не надо! Прибереги это для вас самих. Я ведь завтра ужинаю в Дакаре, там-то полно разносолов, а здесь вы неделями поставок ждете.
– Приберечь? И что означает это слово? Мы сейчас бутылочку «Риохи» откроем. Мне ее один испанский капитан подарил.
– И как ты тут с ними ладишь, с испанцами?
– Неплохо. Они целыми днями играют в домино – ненавижу эту игру провинциалов! Но среди офицеров есть кое-кто, кому нравятся шахматы.
Оба входят в жилой блок казармы.
– Скажи, ты не будешь против, если я воспользуюсь твоей люксовой ванной комнатой?
– С чего бы это мне быть против!
В отдельном крохотном помещении у Тони на белом деревянном сооружении установлен умывальный тазик. Рядом того же стиля этажерка, с гнездами для помазка, опасной бритвы, мыла и местом для чистых полотенец. И что вызывает наибольшее изумление пилотов, прилетающих на этот перевалочный пункт посреди пустыни покрытыми пылью с ног до головы, так это элегантный флакон одеколона с хрустальной пробкой.
– Откуда ты берешь эти чудесные махровые полотенца, прям как в Америке? Лучших и в «Ритце» не найдешь!
– Мне привозят с Канарских островов. Я их на финики обмениваю.
– А откуда ты финики берешь?
– Вымениваю у бедуинов на остатки бензина.
