– Нет ничего дороже времени! К дьяволу эту дверь!
Мермоз уже ушел с полосы и направляется к складу с горючим, когда подбегает механик с ключом. И как только тот оказывается перед ним, Мермоз хватает его за нагрудник комбинезона и трясет.
– Что это ты такое о себе возомнил? Думаешь, что можешь задерживать всю американскую почтовую линию? Ты уволен! Но сначала – полный бак, или я тебе сейчас бока намну.
Рабочий в ужасе бежит к самолету заливать бак. Дакоста подходит и очень осторожно говорит:
– Месье Мермоз, вы ведь над сельвой срезали, не так ли?
Мермоз кивает.
– С этим встречным ветром – мы думали, что вы вовремя не поспеете.
– А я поспел! Его обязанность – быть на месте!
– Он очень исполнительный человек. Видите ли, его супруга вот-вот родит. Она потеряла сознание в начале родов, вот его и позвали. Не каждый ведь день дети рождаются. И при всем при этом он ведь обратно бегом бежал, чтобы быть здесь вовремя, к моменту стыковки.
Механик только что заправил бак, и у него начинают дрожать ноги, когда он видит приближающегося начальника пилотов, на полголовы его выше и в полтора раза шире, с правой рукой, сжатой в кулак. Но прежде чем тот начинает бормотать свои извинения, Мермоз очень мягко произносит:
– Дакоста говорит, что вы отличный работник. Если бак уже залит, не теряйте времени – идите к жене.
После чего сует кулак в нагрудный карман механика и потихоньку оставляет там пятидесятифранковую банкноту.
– Это рождение нужно отпраздновать.
Мермоз прилетает в Рио-де-Жанейро уже в темноте, выжатый как лимон, с четвертьчасовым опережением графика. Подарок в пятнадцать минут для пилота, который подхватит эстафету и отправится в Уругвай. Он направляется к аэродромной конторе, навстречу выходит начальник авиабазы.
– Плохие новости, месье Мермоз.
И протягивает радиограмму: Мальо, летчик из Аргентины, работавший на разработке новой линии в Парагвай, упал и разбился в получасе лета от столицы.
Они смотрят друг другу в глаза.
– Парень не должен был очень страдать. Ты слишком занят, пытаясь выровнять машину, чтобы о смерти беспокоиться.
Мермоз соглашается.
– Семья – вот кто действительно страдает. Видел я однажды этого парня в Пачеко. На аэродром его подвозили мать с отцом – на телеге, запряженной мулом. Совсем бедные люди, месье Мермоз. Когда он шел к полосе, я видел, как они крестились. А теперь у них даже и последнего утешения не будет – сына похоронить.
– Но тело-то привезут на родину.
– Туда поезда не ходят, а с этой жарой никто ведь не станет ждать, когда бюрократия все бумажки выправит. Семье пошлют часы, если, конечно, какой-нибудь плут по дороге их не стащит.
– Дайте мне карту. Полечу в Парагвай. Доставлю его на самолете.
– Гроб не пройдет, у «Лате» – дверца узкая.
– Посмотрим.
Начальник аэродрома знает, что ничто не способно заставить его отказаться от принятого решения.
– Вылетите рано утром?
– Подготовьте мне самолет с полным баком горючего и омлет с кофе. Вылетаю через пятнадцать минут.
– Метеосводка…
Мермоз уже шагает к домику пилотов.
Сутки спустя над Пачеко раздается жужжание мотора мощностью в четыре сотни лошадиных сил. Работники наземной службы наблюдают за тем, как при сильном ветре заходит на посадку накренившийся в воздухе «Лате», весьма опасно раскачиваясь. Самолет на расстоянии имеет необычный профиль. Когда он приближается, механики, служащие конторы, работники наземных служб – все выходят смотреть, что такое движется на них с неба. С бока фюзеляжа, обеспечивая опасный боковой крен, вертикально прикрепленный к контрфорсам крыла, летит гроб. При особенно сильном порыве ветра самолет наклоняется в противоположную сторону, и Мермоз, выправляя машину, поддерживает гроб плечом. Садится он с таким наклоном, что едва не задевает крылом полосу, но все же ему удается сохранить равновесие, и после зигзагообразного торможения самолет с необычным грузом останавливается.
Когда удивленные лица заглядывают в кабину, Мермоз снимает шлем.
– Сообщите родным Мальо. Скажите им, что его товарищи вернули их сына домой.
К тому моменту, когда Женевьева просыпается, Бернис даже еще не засыпал. Утренний свет усугубляет запущенный вид комнаты с позеленевшими от сырости стенами. Женевьева с брезгливостью оглядывает простыню, на которой спала. С нотками отчаяния в голосе она вопрошает:
– Где я?
Бернис не запомнил название городка, но это и неважно. Зато он хорошо знает, где Женевьевы нет. Они оба это знают. Ее сейчас нет в ее мире, где все вещи вокруг красивые и надежные и служат заслоном от серости жизни. В этой каморке нет ничего, что ей принадлежит, и ничего, что могло бы принадлежать.
Он встает с кресла, чтобы подойти к ней, и Женевьева невольно отшатывается назад. Смотрит на него испуганными глазами оленя, и в этих глазах читается замешательство протрезвевшего.
Женевьева переводит взгляд в окно. Стекло такое грязное, что свет проникает еле-еле, словно не утро на дворе, а вечер. Бернис думал, что его любовь к ней все излечит, все озарит. Он ошибался.
