В ожидании Божанглза полностью

Я никак не мог придумать, чем бы мне задобрить эту учительницу, и вот однажды придумал — решил оказать ей одну услугу, чтобы она простила мой уродский почерк, цветущий миндаль и каникулы в раю посреди учебного года. Она часто писала на доске, повернувшись к нам спиной, а всем остальным — к этой самой доске, и поскольку у нее не было глаз на спине, она не видела, что творится в классе, вот я и решил стать глазами на ее спине. И стал доносить ей обо всем, обо всех и все время. О шариках из жеваной бумаги, которыми перебрасывались ученики, о болтовне, о подставах, об играх в липучку, о гримасах в ее адрес и кое о чем похуже. В первый раз это был распотряс! Никто такого не ожидал, и в классе наступила мертвая тишина. Учительница оставила метателя шариков после уроков, но почему-то забыла меня поблагодарить. Да и потом, в таких же случаях, у нее всегда был какой-то недовольный вид, она приглаживала свою «бурю в пустыне» в знак замешательства, а кончилось тем, что в один прекрасный день тоже оставила меня после уроков. И начала с того, что спросила вслух сама себя: «Интересно, как бы он повел себя, если бы это был 39-й?»[14] Ну, я посмотрел на свои ботинки и ответил ей, что вообще-то пока ношу 33-й размер, а если бы носил 39-й, то, наверно, учился бы сейчас на класс старше, а то и вовсе в выпускном. Учительница, когда ей что-то не нравилось, всегда задавала себе вопросы, какие полагается задавать только продавщицам обуви, и я подумал, что буря у нее, видно, не только на голове, но и внутри головы. Потом она сказала мне, что больше я не должен оказывать ей услуги и что вообще такие услуги оказывать нельзя. То есть ей не хотелось иметь глаза на спине. Ну что ж, это был ее выбор, и она имела на него право. Сразу после этих слов она вынула шишку из рукава и высморкалась в нее, и тогда я спросил: «А это у вас тот же самый платок?» В ответ она стиснула в кулаке эту сопливую тряпку и закричала, чтобы я покинул класс. Выйдя в коридор, я решил, что, кроме соплей, из этой учительницы ничего хорошего не выжмешь. Когда я рассказал Мамочке про глаза на спине, она вообразила, что это тоже вымышленная история, и воскликнула:

— Но это же прекрасно! Доносить — значит пользу приносить, как она смеет вас поносить?! Это самое благородное из всех благородных занятий, мой мальчик! Благодаря вам на земле все еще царит порядок!

Вот и прикиньте, что лучше — правда или лесть; иногда я и сам не знал, какую из них предпочесть.

После чистописания нас стали обучать узнавать время на картонном циферблате со стрелками, и вот это была истинная мука, потому что я привык узнавать время по часам моего отца, где были цифры, которые светились в темноте, а вот эти, со стрелками, не светились ни днем ни ночью, и я никак не мог с ними разобраться.

Наверно, вся проблема в отсутствии подсветки, сказал я себе. Неумение определять время по стрелкам уже было проблемой, но неумение определять его по стрелкам перед всем классом было уже большой проблемой. Шли недели, а цифры на этих чертовых циферблатах на учебных плакатах с запахом химикатов по-прежнему ничего мне не говорили. «А вагончики тем временем катятся!» — констатировала учительница.

— Если ты не научишься узнавать время, то упустишь весь поезд! — сказала она — видно, хотела рассмешить других ребят за мой счет.

И она снова вызвала в школу мою мать, собираясь обсудить с ней эти транспортные проблемы, но притом начисто забыла поговорить с ней о размере ее обуви. Тогда Мамочка, у которой тоже были проблемы с часами, разнервничалась и возразила:

— Мой сын давно умеет узнавать время по часам своего отца, и этого вполне достаточно! Вы когда-нибудь видели, чтобы крестьянин учился пахать землю плугом, после того как люди изобрели трактор?

Такого и быть не может, иначе это стало бы общеизвестно!

Это был вполне разумный ответ, но учительница с ходу сочла его издевательством. И раскричалась вовсю, что мы, мол, все трое ненормальные, что такого она еще никогда не встречала, что теперь она посадит меня на заднюю парту и не станет мной заниматься.

И в полдень того же дня, через несколько секунд после звонка на урок, когда стрелки картонных учебных часов замерли в ожидании дешифровки, наш сын устремил изумленный взгляд в окно и с облегчением увидел, как за стеклом мелькнул и бесследно растаял, окутав паровозным дымом зеленую лужайку, маленький поезд школьной жизни.

Родители часто говорили, что, забрав меня из школы, подарили мне преждевременную, но прекрасную пенсию.

— Ты, без сомнения, самый молодой пенсионер в мире! — восклицал отец с веселым детским смехом, который иногда свойствен и взрослым — по крайней мере, моим родителям.