Они явно были счастливы, что я теперь постоянно нахожусь рядом с ними, а я перестал переживать из-за этих проклятых вагонов, проходивших мимо, и поездов, на которые вечно опаздывал. Без всяких сожалений я расстался со своим классом и учительницей, с ее «бурей в пустыне» на голове и фальшивой раковой опухолью в рукаве. К тому же родители придумывали массу интересных задачек, чтобы пополнить мое образование. Для занятий математикой они украшали меня браслетами, бусами, кольцами и заставляли их считать, — так я осваивал сложение; потом заставляли снимать с себя все, вплоть до трусов, — так я осваивал вычитание. У них этот арифметический стриптиз назывался
Главным достоинством моей преждевременной пенсии было то, что теперь мы могли ездить в Испанию когда угодно, не дожидаясь всеобщих каникул; случалось, нам приходило это в голову внезапно, ну вот как вдруг хочется пописать, разве что готовиться приходилось чуть подольше. Например, как-нибудь утром Папа говорил:
— Анриэтта, давайте собирать чемоданы, нынче вечером мне хочется выпить аперитив на берегу озера!
И мы начинали кидать в чемоданы кучи всякого барахла, которое разлеталось во все стороны. А Папа кричал:
— Полина, где мои спортивные туфли?
И Мамочка отвечала:
— На помойке, Жорж! Там они выглядят лучше, чем на вас!
А потом кричала ему:
— Жорж, главное, не забудьте прихватить с собой вашу глупость, мы всегда в ней нуждаемся!
И мой отец отвечал:
— Не волнуйтесь, Ортанс, у меня всегда при себе двойной запас!
Мы, конечно, всякий раз забывали массу нужных вещей, но что делать: когда собираешь вещи на раз-два-три, то четыре-пять из них обязательно оставишь дома.
Ну а там, в Испании, и впрямь все было совсем иначе, хотя гора тоже как будто делила себя на раз-два-три-четыре: на вершине — зима, вечные снега и лед; ниже, на иссохшей земле и утесах, — рыжевато-коричневые краски осени; еще ниже, на террасах, — весенняя бело-розовая кипень фруктовых деревьев, а в долине — летняя жара, с ее ароматами, чуть приглушенными у озера. Папа говорил, что, спустившись по такой горе, я смогу меньше чем за день промахнуть все четыре времени года. А поскольку мы туда ездили когда только пожелаем, то и пользовались вовсю этим раем — с весны, когда зацветал миндаль, и до самой осени, когда покидать его было не жаль. Все это время мы гуляли вокруг озера, загорали на полотенцах, притом без всякого крема, устраивали шикарные барбекю и принимали гостей, которые пили аперитивы вместе с родителями. По утрам я выуживал из бокалов оставшиеся фрукты и сооружал себе такие обильные фруктовые салаты, что они даже не помещались в салатнице. Гости восклицали, что здешняя жизнь — вечная фиеста, и Папа отвечал им песней: «Такова жизнь, и нет ее прелестней!»
