Мамочка и впрямь подготовила свой киднепинг с полным знанием дела. Во-первых, она украла в лаборатории пробирку со своей кровью от последнего анализа. Во-вторых, несколько ночей следила за охранником и установила, что в полночь он уходит из своей будки на тридцать пять минут, чтобы сделать обход здания и выкурить сигарету в бельевой. Именно в этот момент мы и должны войти — разумеется, нормально, через главный вход.
Но поскольку мамочке хотелось, чтобы все это действительно походило на романтическое похищение, следовало изобразить дело так, будто ее похитили через окно. Мы с Папой сочли эту идею вполне разумной. В самом деле, умыкнуть ее через дверь было бы слишком банально, какой же это киднепинг, — а Мамочка, даже в клинике, изолированная от реальности, больше всего на свете презирала банальности. Если бы она захотела просто покинуть клинику, то вполне могла выйти из нее в отсутствие охранника, но тогда это не было бы киднепингом и весь ее хитроумный план накрылся бы медным тазом. Так вот, она решила без пяти двенадцать ночи забрызгать кровью свои простыни, тихонько положить на пол стул, бесшумно разбить цветочную вазу, придавив ее подушкой, выбить оконное стекло со стороны улицы, обмотав руку полотенцем, чтобы приглушить звон и создать впечатление, что преступники проникли в палату именно этим путем. А мы должны были войти к ней в пять минут первого, натянув колготки на голову, и похитить ее — с ее же разрешения, — а затем спокойно выйти на цыпочках, вместе с ней, через центральную дверь.
— Да, превосходный план, моя обожаемая! И когда же вы намерены позволить нам похитить вас? — спросил Папа, глядя куда-то вдаль, видимо пытаясь яснее представить себе весь ход операции.
— Да сегодня же вечером, мои милые, зачем ждать, если все уже готово?! Разве вы не поняли, что я не случайно устроила этот банкет, — это был мой прощальный привет!
Вернувшись домой, мы с Папой несколько раз повторили весь ход операции, хотя у нас под ложечкой как-то странно посасывало. Честно говоря, нам было страшновато, но при этом мы не могли удержаться от дурацкого, бессмысленного смеха. Натянув на голову колготки, Папа стал похож бог знает на кого: нос у него свернулся на сторону, губы расплющились в лепешку, а у меня лицо вообще сделалось плоским, как у детеныша гориллы. Мамзель Негоди изумленно таращилась на нас, переводя взгляд с одного на другого и пытаясь понять, что происходит; потом она нагнула и вывернула шею, чтобы заглянуть под колготки снизу, и видно было, что она совершенно ошалела. Перед уходом Папа дал мне закурить сигарету и налил джин-тоника, сказав, что в преддверии киднепинга так делают все гангстеры. Итак, он выкурил свою трубку, я свою сигарету, а потом мы запили их нашими коктейлями, сидя на стеганом диване, не разговаривая друг с другом, не глядя друг на друга[23], чтобы лучше сконцентрироваться.
