Вечером, сидя в ресторане палаццо, я сказал родителям, что это место совсем не такое веселое, как предыдущий отель: пускай в том отеле было не так шикарно, как здесь, зато присутствие шлюх делало его более оживленным и симпатичным. Но Папа ответил, что в этом отеле тоже есть шлюхи, просто они стараются скромно держаться, чтоб среди прочих не выделяться. В начале ужина я внимательно озирал ресторан, пытаясь определить, кто здесь шлюхи, а кто нет, но мне это так и не удалось. В отличие от нас они, видимо, прекрасно умели маскироваться, чтобы не выдавать себя. В честь нашей встречи с Мамочкой родители на-заказывали такую уйму всего, что стол просто ломился от изысканных блюд и напитков; чего здесь только не было: омары «фламбэ», устрицы и мидии, подрумяненные шашлычки из морских гребешков, вино белое охлажденное, вино розовое замороженное, вино красное универсальное, шампанское «сабрэ»[25] специальное… Официанты летали вокруг нас, как усердные пчелки вокруг улья, — в этом зале сроду не видывали такого роскошного пиршества. Они даже подозвали к нашему столу русских музыкантов. И Мамочка, вскочив на стул, чтобы стать поближе к звездам, с которыми она была на «ты», начала танцевать, да так буйно, что ее волосы метались из стороны в сторону в бешеном ритме скрипок и рюмок водки, а Папа аплодировал ей, сидя в деревянной позе, с невозмутимым лицом, как и подобает английскому шоферу. Мой живот распухал на глазах, я уж и не знал, во что еще воткнуть вилку и как помешать залу вертеться каруселью вокруг меня. К концу трапезы мне уже всюду мерещились звезды и шлюхи, я был пьян от счастья, и наш шофер сказал мне, что я надрался, как настоящий американский моряк. В общем, для беглецов, скрывавшихся от полиции, мы с честью поддержали наши традиции!
В коридоре Мамочка решила станцевать со мной вальс; она скинула туфли на высоких шпильках так, что они взлетели до потолка, и сдернула у меня с головы шапочку с помпоном. Ее шелковый шарф приятно щекотал мне лицо, руки были нежны и ласковы, мы танцевали в тишине, где слышались только ее дыхание да размеренные аплодисменты Папы, который шел следом за нами с блаженной улыбкой. Никогда еще Мамочка не была такой красивой, и я отдал бы все на свете, чтобы этот танец никогда не кончился, чтобы он длился вечно. В номере люкс, уже утопая в теплой перине, я почувствовал, как меня бережно приподнимают, и догадался, что кто-то пользуется моим пьяным забытьем, чтобы переложить в другое место. И действительно, утром я проснулся в скромном Папином номере, а родителей обнаружил в люксе, в постели, перед подносом с завтраком, и лица у них были довольно помятые. Похоже, в ночное время обслуживающий персонал и его хозяева могли многое себе позволить, преступив сословные границы и забыв, кто есть кто!
Вскоре мы покинули отель, где Папа почему-то настойчиво кашлял, глядя, как Мамочка оплачивает счет, и покатили под дождем по бесконечной прямой дороге, идущей через сосновый лес. После вчерашней попойки Мамочка рассталась со своим имиджем американской кинозвезды и всякий раз, как мы обгоняли какую-нибудь машину, со стоном хваталась за голову: «О, Жорж, умоляю вас, запретите им сигналить; каждый гудок для меня — как обухом по голове. Скажите им, что я никто и звать никак!»
Однако Папа ничего не мог поделать: как только он прибавлял скорость, мы отрывались от задних машин, но приближались к впереди идущим, и это была неразрешимая задача, приводившая Мамочку в ярость, она готова была взорваться. А я тупо глядел на мелькающие сосны, силясь ни о чем не думать, хотя мне это плохо удавалось. Мы мчались вперед, мы стремились к нашей прежней жизни и одновременно оставляли ее позади, вот это как-то трудно было осмыслить. Наконец машина выехала из соснового леса и начала подниматься в гору по крутому серпантину, и тут я снова попытался сконцентрироваться на этой мысли, чтобы сдержать рвоту, но это мне не удалось, а Мамочку при виде меня тоже вырвало, и мы запачкали весь салон. На подъезде к погранпосту мы с ней были зеленые, как огурцы на грядке, и нас обоих трясло как в лихорадке. А Папа, наш верный водитель, был серый, как его китель. Он поднял все стекла в машине, чтобы нас не опознали, и в салоне завоняло вяленой селедкой, хотя мы ее и в рот не брали. К счастью, на границе нас не проверили: ни полицейских, ни пограничников на месте не оказалось. Папа объяснил, что нас оставили в покое благодаря общему рынку и соглашениям кого-то с кем-то, но я не очень-то понял, при чем тут рынок и почему он общий. Папу даже в роли шофера иногда трудно было понять.
Итак, мы оставили на погранпункте наши последние страхи и дождевые облака, зацепившиеся за верхушки горных хребтов, и начали спускаться к морю. Испания встречала нас ослепительным солнцем, лимузин плавно скользил на дороге, все стекла были опущены, и мы выгнали из салона мерзкие запахи тревоги и вяленой селедки, собрав следы рвоты с помощью пепельницы и Мамочкиных перчаток.
