— Знаешь, что я бы сделал? Я бы случил своих человеческих сыновей и дочерей с магами. Если бы опять родились люди, я снова случил бы их с магами. И так до тех пор, пока твоими прямыми потомками не будет несколько магов. Потом я убил бы всех потомков-людей, и оставил магов…
— Всё, я понял, к чему ты клонишь! Но ты думаешь, мы за столько лет не попытались? Вон Каинах уже третье тысячелетие своих потомков э… случает. И все случки через силу. Какая право имеющая женщина согласится вынашивать ребёнка от человека? Она же потом сама рискует… Каинах рассказывал, что некоторые магички вообще душили своих детей, когда видели, что они рождались людьми. Теперь у него целый инкубатор… Самое интересное, что бэл знает об этом его эксперименте, но не требует прекратить. Знает, что всё это бесполезно. А давай лучше о чём-нибудь повеселее!
И Ламаш принялся рассказывать байку. Фарлайт подозревал, что это очередная история из серии «а потом мы его…», и не ошибся.
— А потом мы прокололи ткань времени, и спрятали в той пещере дыбу! И когда Балсахтуда забрался и уже думал, что оказался в безопасности, то увидел эту дыбу, ха-ха-ха! Как послание от нас! И тут же появляемся мы и растягиваем его на этой дыбе!
— Восхитительно, — вялым голосом отозвался Фарлайт, чьи мысли всецело были посвящены судье. — Постой, что сделали? Прокололи ткань времени?
— Ага. Ты совсем не читал книжек, что тебе принёс Каинах?
— Грешен. Но это же… Я не понял…
— Мы узнали куда направляется Балсах, переместились в прошлое и оставили там дыбу. Ив настоящем он её нашёл.
— И вы не использовали это… в военных целях?
— Отчего ж нет. Конечно, использовали.
— Что ж ты мне не рассказывал?!
— Это было не так весело, как Балсах и его дыба. Обычный маневр.
— А отчего нельзя была отправиться в прошлое до того, как Балсах совершил преступление, и убить его?
— Глупости какие. Мы ведь знаем, что в нашем времени он жив и преступил закон. Этого нельзя отменить.
— То есть, вы даже не пытались попробовать? — спросил он у Ламаша.
Тот посмотрел на Фарлайта, как на врага народа. Вскоре Ламаш обнаружил, что уж засиделся у своего наигостеприимнейшего друга, и засобирался. Ведь в Срединной земле оставалось так много не распятых и не растянутых на дыбах преступников!
А Фарлайт, оставшись в одиночестве, пришёл в крайнее возбуждение. Бесовица, пролетавшая мимо его окна, видела, как новый фраок мечется в своей комнате, что-то записывает, листает книги… Её подмывало остаться подсмотреть, но крылья быстро отяжелели и потянули хозяйку вниз. И бесовица вернулась к работе — смотрению на окна, не вывесил ли кто из высокопоставленных обитателей башни красный флаг, не в силах убрать с подоконника горшки самостоятельно…
Сколько ни пытался Фарлайт снова встретиться с владыкой демонов, его каждый раз ждал от ворот поворот. Бес Асаг, судейский секретарь, что обычно сидел на карнизе нужной башни, свесив ноги, всегда говорил ему:
— Я передам, что вы прилетали.
И Асаг что-то черкал в своем журнале, увесистом, с обложкой из неразвоплощённой кожи — видать, человеческой.
Фарлайт подозревал, что Асаг ничего не записывает, а только с умным лицом рисует чёртиков на полях. Но, когда он пытался заглянуть в писанину беса, тот захлопывал журнал и возмущённо смотрел на посетителя. В эти моменты Фарлайту неудержимо хотелось стукнуть Асага по его плешивой башке, или даже треснуть кулаком по кривым зубам, что торчали даже из закрытого рта.
На шестой раз Фарлайта осенило.
— Скажи бэлу, что я знаю, как убить его конкурентов.
— У бэла нет конкурентов, — важно проронил Асаг, лупоглазо глядя на неумного фраока.
— А ты всё равно передай.
Асаг лениво кивнул, оправляя алый плащик.
Мирт стоял посреди благоухающего сада, окружённый сладким цветочным запахом. Откуда-то тянуло яблучной кислинкой, тонкой, свежей. Покойно шелестели ветки над головой. Мирт был один — и ему было хорошо.
Меж шорохов пробилась печальная песня. Смутно знакомый голос, смутно знакомая колыбельная. Мирт заслушался. Таинственная женщина пела о юноше, что оседлал ветер, словно коня, и поднялся так высоко, что стал мерцалкой.
Мирт пошёл на голос, который всё удалялся и удалялся, заставляя его углубляться всё дальше в сказочный сад, сладко-прекрасный, куда более чудный, нежели Ведьмина Пуща или тот лес, что отражался в земном зеркале…
Наконец, Мирт догнал голос. Перед ним дрожало тонкое деревце с белым — но с чёрными вкраплениями — стволом. Песня закончилась, и внутри Мирта будто что-то оборвалось. Невысказанная мечта, такая, которую даже страшно было озвучить, боясь, что кто-то подслушает и надругается над нею.
Мирт сел на землю и обнял дерево.
— Мама, — прошептал он, поглаживая пальцами ствол. — Мама, я думал, что совсем тебя не помню… Даже твой голос.
Нежность накатила на него ласковой волной, и он прижался к стволу всем телом.
Кто-то грубо тряхнул Мирта за плечо, и он обернулся, испуганный. То была целительница Ольмери. Он не мог узнать её лица, скрытого туманом его отвратительного зрения, но всё равно понял, что это именно Ольмери. Сон испарился.
