На поверхности кровавого моря колыхались водорослями длинные волосы. Фарлайт поднял лицо к небу, ожидая то ли могучего гласа с похвалой за свершенное очищение, то ли дождя, что мог бы смыть с него липкую тёмную жидкость, бежавшую раньше по рекам человеческих вен. Вверху был только гудящий, клубящийся хаос незавершенного творения. Тогда Фарлайт опустил свой взор, к бледным островам из тел, возвышавшихся то тут, то там — с печатями ужаса на лицах. Ведь это он даровал им такую посмертную печать… Он ведь, правда? Он придумал, он исполнил. В чистоте не осталась ни совесть, ни руки.
Восторг от «срезания бутонов», наведённый Каинахом, улетучился вместе с самим древним фраоком, и Фарлайт остался наедине с настоящими своими чувствами. Он вспомнил старые мысли, что вонзались в его былую уверенность после бойни в норшаловом кабинете: вон тот парень — чей-то брат, чей-то сын… Но его быстро забрали на суд и бросили в превращальный шкаф, и те мысли так и остались где-то на периферии сознания — чтобы вернуться сегодня, со стократной силой.
Фарлайт закрыл лицо ладонями, спрятав от себя мёртвый пейзаж. Воздух врывался в его лёгкие со всхлипывающим хрипом. И ещё одна старая мысль, на этот раз, претерпевшая перемену: смерть хороша, пока ты не смотришь ей в лица. Не в лицо, а лица. Потому что лицо смерти было чёрным покойным лоном, а лица — искажённые, пустоглазые, с приоткрытыми ртами.
Почему-то на него накатила уверенность, что и его собственное лицо теперь такое же, как у мертвецов, тогда Фарлайт наклонился к морю в поисках своего отражения, но не нашёл его.
— У меня нет лица, — прошептал он. — Меня самого больше нет?
Когда-то Фарлайт неистово желал пустоты, но сейчас он воззрился в её недра, надеясь, что оттуда вот-вот откликнется Нечто… И это Нечто вернёт его самому себе.
Демон щурился в пустоту до рези в глазах. Он мучил своё энергетическое облако, но то нащупывало лишь смерть. Он напрягал уши — пока ему не показалось, что те оглохли уже от воя вихрей первородного хаоса, и теперь способны слышать только его эхо, бесконечно повторяющееся в памяти. Ниоткуда ему не было ответа; и тогда он дал его себе сам: воплем, более диким, чем крики всех его жертв вместе взятые.
«Что это было?!» — чужие мысли показались лишними во всеобщем воинственном вопле. Был ещё кто-то живой — под кровью, под телами, под землёй!
Фарлайт выдернул наверх затаившуюся жертву — магическим рывком. Это был грязнющий пацан. Трубка, через которую он дышал, упала в алое море. Демон швырнул мальчишку на землю и поудобнее перехватил косу, чтобы замахнуться.
— Дядя Фарлайт!
Коса чуть не выпала из рук. Кто это? Сморт, первый ранг…
— Рем? — и тут же другой вопрос: — Как ты меня узнал? Я же…
— Ваши волосы. Когда я вылил на вас воду в Пиминне, они были такие же… и губы… и это… в общем, узнал.
Вокруг лежали тысячи мёртвых тел, а они просто говорили о волосах. На лице Рема читалась радость, он явно решил, что Фарлайт прибыл к нему в составе армии спасения.
— Что ты тут делаешь?
— Прячусь… Помните, вы меня отругали, что я не прокопался под вашей сеткой? Я с тех пор только этому и учился, копать…
— И закопался сейчас, а дышал через трубку, — закончил Фарлайт. — Я не о том. Что ты тут делаешь? Тут же были одни люди? А ты вообще должен стоять коленками на камнях где-нибудь в саотимской школе…
— Я оттуда сбежал. Сначала хотел вернуться домой… Попал в какую-то деревню, а оттуда все люди собрались в новое место во Мгле, и я пошёл со всеми… по-другому оттуда было не выбраться.
— Зря ты сбежал из школы, Рем, — сказал Фарлайт, делая шаг ему навстречу. — Видишь, как плохо это заканчивается.
Рем вдруг всё понял.
— Нет, — выдохнул он. Ноги его ослабели, и он шлёпнулся на чью-то голую спину.
— Мне нельзя оставлять тебя в живых.
— Почему?!
«И правда, почему?» — спросил себя Фарлайт. — «Его смерть нужна, чтобы убить одного-единственного судью в будущем? А зачем мне убивать судью, если та, что отдала приказ, давно молчит…»
— Потому что я хочу, чтобы Бог, покинувший меня, вернулся, — проговорил он.
У Рема были серые глаза. Раньше Фарлайту даже не пришло бы в голову разглядывать, какого цвета глаза у человеческого ребёнка. Пацан был покрыт слоем грязи, крови и ещё чёрт знает чего — весь чёрный, и только глаза светились на его лице — подслеповатые глаза с человеческими зрачками.
Фарлайт ждал, когда Рем начнёт умолять его. Тогда он точно смог бы наконец размахнуться этой долбанной косой. Но засранец будто воды в рот набрал.
— Ну же! Проси! Умоляй! Будь ничтожным! Ты же воспитан людьми, которые трясутся за свою шкуру, почему ты не просишь?
— Я надеюсь, что вы встретите своего Бога, дядя Фарлайт.
«Что за душа течёт в его жилах?» — подумал тот, изумлённый. Пацан боялся его, очень боялся, но держался достойней его самого.
— А ты знаешь, что вы были первыми? — вдруг спросил Фарлайт.
— Кто — мы?
