Здесь приведен далеко не весь текст этого исторического письма, изложенного весьма скучным бюрократическим и протокольным языком. Это в чистом виде плод совместного труда писателей и чиновников. Вспомнили и про «Поднятую целину», и коллективное хозяйство. Причем не колхоз, а именно хозяйство – чтобы было сподручнее переводить на шведский, ведь слово «колхоз» – советизм и переводится с трудом. С другой стороны, если вдуматься в слова про изображенный Шолоховым «беспримерный подвиг в создании нового уклада жизни на основе коллективного ведения хозяйства» (это был один из мотивов выдвижения), можно расценивать это и как признание непомерных потерь русского крестьянства в процессе раскулачивания. Ведь жизнь в колхозах и работу «за палочки», то есть трудодни, кроме как подвигом не назовешь.
Вот и ответ из Швеции от 6 марта 1954 года: «Нобелевский комитет Шведской академии с интересом принял Ваше предложение присудить Нобелевскую премию М.А. Шолохову. Так как предложения должны поступать к нам не позднее 1 февраля, Ваше предложение дошло до нас слишком поздно, чтобы быть обсуждаемым за нынешний год. Однако Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год». И в Швеции тоже были свои бюрократы, привязавшиеся к формальностям. Шведам надо было бы сразу обращаться в ЦК КПСС непосредственно к Суслову. Михаил Андреевич, судя по всему, и был главным «номинатором». К нему, например, обращено письмо Суркова от 20 марта 1954 года: «Сегодня родственница академика Сергеева-Ценского передала нам по телефону полученный на имя Сергеева-Ценского ответ Нобелевского комитета на предложение о присуждении Нобелевской премии М.А. Шолохову. Посылаю запись этого текста Вам для сведения».
Но ни в 1956-м, ни в 1957-м Шолохов премию не получил: возник фактор Пастернака. Что занятно, и в СССР, и за рубежом присуждение Нобелевской премии приобрело яркий политический оттенок. О политизированности премии высказывались мнения и раньше, но теперь она вышла на первый план. В недрах Нобелевского комитета даже обсуждалась идея наградить Пастернака и Шолохова одновременно, к чему уже заранее подготовились в ЦК КПСС. «Если т. Шолохову будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от нее и заявил в печати о своем нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях» (из записки секретаря ЦК КПСС Ильичева и завотделом культуры ЦК Поликарпова от 21 октября 1958 года).
Надо было, чтобы прошло еще десять лет, чтобы Шолохов наконец получил премию. Как подсчитали математики, всего Михаила Александровича выдвигали на премию (в том числе и сам Нобелевский комитет) тринадцать раз, последнее выдвижение оказалось счастливым. В том удачном для советской литературы году, как стало известно из открытого спустя полвека архива Шведской академии, Шолохов стал одним из девяноста претендентов на мировую литературную корону. Среди номинантов: Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, Сомерсет Моэм, Владимир Набоков, Анна Ахматова, Константин Паустовский. В шорт-листе остались Ахматова, Шолохов, Уистен Хью Оден, Хорхе Луис Борхес и ряд других писателей. Предложение поделить премию между Ахматовой и Шолоховым академики отвергли: ничего общего между ними, кроме русского языка, не было. Анну Андреевну выдвигали на премию и раньше. 16 июля 1962 года она побывала в гостях, где услышала: «„Эрик Местертон просил вам передать, что вы выставлены в этом году на Нобелевскую премию“. В этом мне интересно одно: отчего Эрик сам не сообщил мне эту новость?» Эрик Местертон – шведский писатель.
Советские писатели по-разному реагировали на сложившуюся в 1965 году очень достойную подборку кандидатов, среди которых то и дело повторяли фамилии Паустовского и Шолохова. «Если это правда, то это занятно: кто бы ни получил из наших – это будет пощечина и обида другому, а стало быть, и его литературным друзьям. В случае забаллотирования Шолохова и получения премии Паустовским – почти политический скандал. Но, конечно, Шолохов как писатель больше Паустовского. А как деятель – менее симпатичен. Милейший Константин Георгиевич – типичный „врио“ великого писателя. У нас сейчас этих „временно исполняющих обязанности“ полно во всех областях и помимо литературы. И он невольно стал точкой пересечения интересов, влечений и отталкиваний всех слоев, кому надоела казенщина и официозность. Кроме того, еще это удар по Федину и Леонову, которые, хотя они и очень разные, тоже, так сказать, „государственные писатели“», – записал 3 октября 1965 года Александр Гладков. Очень характерная и интересная запись – «оттепель» уже на исходе, а солнце застоя еще не поднялось.