В Спасо-хаусе устраивались не только концерты классической музыки (в 1972 году приезжал Ван Клайбёрн), но и американского джаза. В Москве были и свои джазмены, приглашение их на концерт в резиденцию посла свидетельствовало почти о мировом признании. Один из них – Алексей Козлов, у которого однажды зазвонил телефон. У аппарата был секретарь посольства Мэл Левински – подозрительная личность, про которого Леонид Талочкин рассказывал: «Американцы по указанию сверху поддерживали антисоветски настроенную публику, но были обычно жлобьем. Был тогда в Москве такой Мэл Левински, так его, кажется, звали. У него потом крыша поехала. Например, в Москву приезжает какой-то американский оркестр, Мэлу в посольстве выдают пачку билетов, чтобы он раздал „диссидентам“. А он встает у входа в Консерваторию и продает их. Потом он стал генеральным консулом в Киеве, у него началась мания преследования, он окончательно спятил и был отправлен домой».
Но тогда Левински еще не спятил, он предложил Козлову и его ансамблю «Арсенал» выступить 24 декабря 1974 года в Спасо-хаусе на рождественском концерте перед дипломатами и их семьями, исполнив рок-оперу Jesus Christ Superstar. Козлов колебался, взвешивая риск от посещения резиденции американского посла, размышляя, что выбрать: международный скандал (запись концерта обещали передать по «Голосу Америки») и связанная с ним известность или продолжение сидения в подполье в качестве музыкального андеграунда с отдаленными перспективами выхода на большую сцену? Козлов и «Арсенал» выбрали первое и не прогадали.
В день концерта музыканты приехали в Спасо-хаус. Рождественские чудеса у новогодней елки от Санта-Клауса, то есть господина посла, начались сразу – их угостили настоящей итальянской пиццей и кока-колой, вкус которой запомнился на всю оставшуюся жизнь. С высоты прожитых лет именно этот «перекус» остался в их памяти, затмив впечатления от непрекращающихся оваций посольской публики, перешедшей в бурные и продолжительные аплодисменты. Потом тоже покормили, а точнее, подкормили, разве что не предложили остаться в резиденции посла навсегда и получить политическое убежище, но этого и не требовалось. Эпоха стояла такая, что выезд из СССР уже не был сопряжен со сложностями, присущими 1930-м годам, когда Булгаков вынужден был сидеть в своей стране, словно в клетке, причем далеко не золотой. Еще музыканты порадовались фирменным звуковым колонкам и микрофонам со стойками, предложенным им для выступления. У них были свои, чуть ли не самодельные. Справедливости ради, следует отметить, что у американцев было чутье на неформальное искусство, в каком бы жанре оно ни существовало. Поддерживая его, они создавали себе репутацию свободолюбивой, в том числе и в творчестве, страны. Многие представители советской богемы в это верили, а уезжая на Запад, сталкивались с суровыми реалиями рынка, кое-кого заставившего вернуться обратно уже в 1990-е годы.
При Михаиле Горбачеве атмосфера опасности вокруг посещения Спасо-хауса постепенно сошла на нет. Необходимость пробираться домой ночами по арбатским переулкам, запутывая следы от мерещащейся орды топтунов, отпала. Ныне у бывшего особняка Николая Второва в Спасопесковском переулке как-то пустынно и очередей на вход давно не наблюдается.
«Зовут к Аксаковым, поехал… доиграть в бостон. Досадно. Доиграл и проиграл», – отметил в дневнике Михаил Погодин 25 февраля 1832 года. В семье Аксаковых рады были видеть Михаила Петровича едва ли не каждый день. Погодин даже жаловался на чрезмерно сытные обеды, коими его кормили гостеприимные хозяева: сил не было отказаться! Перечитывая дневник Погодина, то и дело встречаешь подобные записи: «Обедал у Аксакова и с большим удовольствием говорил с Щепкиным о театре» (7 марта 1828 года). Или: «Прекрасный семьянин Аксаков. Милы очень его дети, особенно Гриша и Оля. Познакомился с князем Шаховским, очень благосклонным. Слушал замечания его о театрах и актерах. Толковал с Загоскиным об Озерове, против которого Шаховской вовсе не виноват. Поздно домой. Как тепло и благорастворенно» (7 апреля 1828 года).