Во второй половине 1960-х годов с воцарением в Кремле Леонида Брежнева, не любившего резких поворотов ни во внутренней, ни во внешней политике своей страны, богемная атмосфера окончательно вернулась в Спасо-хаус. Это произошло при послах Фое Дэвиде Колере (1962–1967) и Ллевеллине Томпсоне (1967–1969). Жена последнего, художница Джейн Монро Голе, основала новую традицию – устраивала в Спасо-хаусе выставки современных американских живописцев в рамках программы Государственного департамента «Искусство в посольствах».
Один из первых больших приемов в Спасо-хаусе середины 1960-х годов собрал всю московскую богему. Предварительно гостям направили официальные приглашения, что было неожиданно: каждый сам должен был решить для себя, готов ли он пересечь границу Соединенных Штатов Америки, или стоит спросить разрешения в парткоме или месткоме? Надо отметить, что не все смогли проявить смелость – мало ли что. Некоторым, уже зарекомендовавшим себя как представители советского художественного андеграунда, даже для профилактики позвонили «оттуда» с вопросом: «А вы пойдете, товарищ такой-то? Подумайте о последствиях!» Художник Анатолий Брусиловский в ответ на этот вопрос ответил в телефонную трубку, что не пойти он не может – неприлично! И потом, что он скажет американцам: что ему запретила некая компетентная организация? А ведь им, штатникам, только повод дай, сразу по своим вражеским голосам пропоют, что в СССР людям мешают ходить на приемы в посольства.
«По бесконечной парадной мраморной лестнице, – вспоминает Брусиловский, – медленно поднималась процессия. Наверху стояли посол с женой, другие члены посольства, пожимали руки, что-то вежливо, вполголоса говорили друг другу, улыбались гостям. Царит радостное возбуждение, все празднично одеты. Похоже на посещение премьеры в „Большом“ во время антракта, и всюду цветы, цветы… Вдруг легкое замешательство, смех, восклицания. Странная фигура – бомж, бродяга, пьяноватое, заросшее клочковатой щетиной лицо, растрепанные волосы… Такие типы встречаются у пивных киосков на вокзалах. Это Толя Зверев! Гениальный художник! У Зверева уже были выставки на Западе, молва идет, что сам Пикассо видел – и сказал: вот это класс! Вот это смена нам идет! Толя Зверев стоит около американского посла и его жены, госпожи Посол, как потом мы узнаем надо именовать ее. Толя залез к себе ручищей в задний карман штанов с обтрепанной бахромой и что-то там ищет. Наконец, со счастливой улыбкой вытаскивает оттуда… букетик фиалок, скромных московских цветочков. И, переведя взгляд с посла на миссис – вручает ей цветы! Вокруг раздались аплодисменты. Это были единственные цветы, подаренные хозяйке дома за весь вечер! Успех был совершенный! Оказалось, что эти русские только выглядят так необычно, но они джентльмены, господа! Прием прошел блестяще. Русские художники были в центре внимания. Члены посольства, особенно те, кто хоть как-то изъяснялся по-русски, не давали никому скучать. Едва завидев из другого конца зала кого-нибудь, стоящего одиноко, обалдевшего от ощущений гостя, дипломаты быстро рулили к нему и знакомились. От непривычного интереса к своим скромным персонам, от обилия еды, вина и помпезной декорации зал люди не могли прийти в себя. Оказывается, мы тоже люди?»
Тридцать лет прошло с памятного «Фестиваля весны» в 1935 году, а чувства у богемы все те же, обобщенно определяемые советскими пропагандистами как «идолопоклонство перед Западом», потому что: «Американцы, а потом и многие другие относились к художникам по – человечески – уважительно, дружелюбно, с интересом к их работам – и к ним самим. А это было так важно, так необходимо в удушающей атмосфере „совка“. К тому же и они сами оказались людьми, подверженными самым естественным чувствам. Они тоже ценили художников, которые сделали их жизнь в дипломатических „гетто“, окруженных мрачным и злобным кордоном, более терпимой. Через них они имели возможность общаться с народом этой страны, а не только с вымуштрованными функционерами», – отмечает Брусиловский.