Я не могу передать, что сделалось со всеми нами. Я был совершенно уничтожен. Не радость, а страх, что я услышу что-нибудь недостойное прежнего Гоголя, так смутил меня, что я совсем растерялся. Гоголь был сам сконфужен. В ту же минуту все мы придвинулись к столу, и Гоголь прочел первую главу 2-го тома „Мертвых душ“. С первых страниц я увидел, что талант Гоголя не погиб, – и пришел в совершенный восторг. Чтение продолжалось час с четвертью. Гоголь несколько устал и, осыпаемый нашими искренними и радостными приветствиями, скоро ушел наверх, в свою комнату, потому что уже прошел час, в который он обыкновенно ложился спать, т. е. одиннадцать часов. Я не стану описывать, в каком положении были мы все, особенно я, который считал его талант погибшим. Тут только мы догадались, что Гоголь с первого дня имел намерение прочесть нам первую главу из второго тома „Мертвых душ“, которая одна была отделана, по его словам, и ждал от нас только какого-нибудь вызывающего слова. Тут только припомнили мы, что Гоголь много раз опускал руку в карман и хотел что-то вытащить, и вынимал пустую руку. На другой день рано поутру я пришел наверх к Гоголю, обнял его и высказал всю мою радость, и Гоголь сказал мне с светящимся, радостным лицом: „Фома неверный“».
В том же году на Сивцевом Вражке, где жили тогда Аксаковы, Гоголь отмечал свой день рождения в кругу московских литераторов, а его кончина в 1852 году стала трагедией для Сергея Тимофеевича. Недаром в 1841 году в одном из адресованных ему писем Гоголь писал: «Теперь я ваш; Москва моя родина. В начале осени я прижму вас к моей русской груди». Аксаковы любили Николая Васильевича, всегда готовы были принять его как родного, дать крышу над головой, накормить, обогреть. Смерть великого писателя Сергей Аксаков связывал непосредственно с его окружением: «В это время сошелся он с графом А.П. Толстым, и я считаю это знакомство решительно гибельным для Гоголя. Не менее вредны были ему дружеские связи с женщинами, большею частью высшего круга. Они сейчас сделали из него нечто вроде духовника своего, вскружили ему голову восторженными похвалами и уверениями, что его письма и советы или поддерживают, или возвращают их на путь добродетели». Окажись рядом с Гоголем семья Аксаковых, возможно, мы бы сейчас читали второй том «Мертвых душ».
Здоровье самого Сергея Тимофеевича оставляло желать лучшего: в 1845 году у него серьезно ухудшилось зрение, потому свои литературные произведения он стал диктовать близким. Так создавались «Записки об уженье рыбы», увидевшие свет в 1847 году и выдержавшие при жизни автора два переиздания. Это ли не свидетельство популярности и среди рыболовов, и среди читателей!
Благодарные потомки чтят Сергея Аксакова не только за очерки о ловле рыбы, но и за написанную им мемуарнобиографическую трилогию «Семейная хроника», где под фамилией Багровых автор вывел собственное семейство. Тем самым Аксаков оставил важный след в истории отечественной литературы. Работа над хроникой продолжалась в 1840-е годы, что всячески приветствовал и Гоголь. «Семейная хроника» была опубликована в 1856 году, а через два года была издана книга «Детские годы Багрова-внука», служащие продолжением «Семейной хроники».
Еще в 1850 году Сергей Тимофеевич познакомился с Тургеневым. Иван Сергеевич не мог не оценить вышедшие двумя годами позже «Записки ружейного охотника». Два знатных охотника русской литературы ценили творчество друг друга, впрочем, как и молодой Лев Толстой. «С Толстым, – пишет Сергей Тимофеевич в 1857 году, – мы видаемся часто и очень дружески. Я полюбил его от души; кажется, и он нас любит».
Последний адрес тяжелобольного Сергея Аксакова находился в Малом Кисловском переулке, дом № 6. Здесь в апреле 1859 года он и скончался. Похоронили его на кладбище Симонова монастыря, после разорения которого могилу писателя перенесли на Новодевичье кладбище.