Впечатления прибывшего из-за границы Прокофьева трудно назвать восторженными, вероятно, по причине избалованности вниманием европейского общества. «Меня знакомят со всеми, среди которых несколько полузабытых лиц из артистического мира дореволюционного времени. Жена Луначарского или, вернее, одна из последних жен, – красивая женщина, если на нее смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на ее хищный профиль. Она артистка и фамилия ее – Розенель. Переходим в гостиную. Ко мне подходят какие-то молодые люди и засыпают меня комплиментами. Больше всех говорит сам Луначарский, который не дает открыть рта своему собеседнику… Я сажусь за рояль среднего качества и играю марш из „Апельсинов“. Затем Луначарский просит одного из присутствующих пианистов сыграть финал из своей 2-й сонаты, которую он называет своей любимой вещью. Пианист играет довольно неважно. От рояля переходим в другую, малую гостиную, обставленную не без уюта. Луначарский вытаскивает первый номер „ЛЕФа“, – новый журнал, издаваемый Маяковским. ЛЕФ – означает левый фронт. Луначарский объясняет, что Маяковский считает меня типичным представителем „ЛЕФа“» (из дневника Сергея Прокофьева от 22 января 1927 года). С трудом отделавшись от наскучившего салонного общества в Денежном переулке «средних» и «полузабытых» людей, композитор ускользнул из квартиры наркома, сославшись на необходимость «поспеть в Большой театр». На улице был жуткий мороз, Прокофьев замерз, ведь его осеннее «парижское» пальто было без мехового воротника. Сергей Сергеевич был слишком легко одет и слишком свободно мыслил для Советской России.
Все были в Денежном у Луначарского, кроме, пожалуй, одного-единственного человека… Шаляпина. Федор Иванович испытывал сердечную признательность к наркому, частенько спасавшему великого русского певца в трудную минуту. Именно к нему обращался Шаляпин после ограбления квартиры революционными солдатами, которые увезли с собою целый сундук с подарками – серебряными изделиями, хотя искали они больничное белье (в особняке певца на Новинском бульваре во время войны был госпиталь). Еще пропало двести бутылок хорошего вина, полученного прямо из Парижа. В дальнейшем это вино ему подавали в московском ресторане за деньги. Не стало у Федора Ивановича и автомобиля, зато большевики решили поддержать певца морально, первому из артистов присвоив ему почетное звание.
Звание народного артиста Шаляпин вновь получил неожиданно для себя из рук Луначарского. Дело было в Мариинском театре. Нарком просвещения, по обыкновению, выступал перед зрителями, рассказывая им о светлом будущем советского искусства, а после этого давали «Севильского цирюльника», где во втором акте выходил Шаляпин в образе Дона Базилио, исполняя свою знаменитую арию о клевете. В этот вечер зал театра заполнили красноармейцы. Сидит певец в гримерке и узнает, что его ищет Луначарский и просит выйти на сцену: «Я сконфузился, поблагодарил его, а он вывел меня на сцену, стал в ораторскую позу и сказал в мой профиль несколько очень для меня лестных слов, закончив речь тем, что представляет присутствующей в театре молодой армии, а вместе с нею всей Советской России, Первого Народного Артиста Республики. Публика устроила мне шумную овацию. В ответ на такой приятный подарок, взволнованный, я сказал, что я много раз в моей артистической жизни получал подарки при разных обстоятельствах от разных правителей, но этот подарок – звание народного артиста – мне всех подарков дороже, потому что он гораздо ближе к моему сердцу человека из народа. Слова эти были искренние. Ни о какой политике я, разумеется, при этом не думал».
И надо же такому случиться: первый народный артист, назначенный в 1918 году художественным руководителем бывшей императорской Мариинки, стал и первым невозвращенцем. Отправившись в июле 1922 года на гастроли за границу, певец там и остался. Не без помощи Луначарского его еще в 1921 году выпустили в Ревель провести несколько выступлений, и это тоже было формой награды, выражавшей одобрение его пока еще соглашательской линии поведения. Шаляпин тогда долго сомневался: дадут ли выехать? Скольких трудов ему стоило выпросить разрешение на лечение больной дочери в финском санатории. В итоге его отпустили, но, естественно, одного, без семьи, только с аккомпаниатором и еще одним виолончелистом. Он вернулся, и семья артиста была счастлива, ведь он привез в подарок чемодан с продуктами, благодаря чему на завтрак стали заваривать настоящий английский чай, а не советский морковный, а из муки напекли много вкусного хлеба и лепешек. Матросский хлеб после этого есть было сложно.