В пристанционных местечках мне пришлось побывать сразу же после войны. В домах и в домишках я застал там тогда поминальные свечи, зажженные оставшимися чудом в живых. Но далекие, заброшенные местечки, такие, как Меджибож, откуда жители не успевали эвакуироваться и при каждом бедствии страдали раньше всех и больше всех, уцелели ли они, эти местечки, до войны еще сохранявшие многое из того, что принято называть местечковым укладом? Они и тогда отличались от местечек у железной дороги, давно уже приобретших городские черты. Что я там увижу, кого я там встречу?
Автобус несется по широкому асфальтированному шоссе мимо густой и высокой пшеницы, мимо чистых, словно только что выбеленных, деревушек. Не отрываю глаз от окна: неужели мне не встретится ни одна фура на знаменитом проскуровском тракте, только комбайны, бульдозеры, тракторы?
Спрятанное под густыми лохматыми тучами небо, грозившее пролиться дождем, неожиданно вернуло нам яркое солнце, и все вокруг изменилось. Я, кажется, сейчас попрошу шофера: «Товарищ дорогой, не гоните так, пожалуйста, дайте впитать в себя красоту Подолья, насытить глаза цветами полей и лугов, синими бормочущими речушками, глубокими таинственными складками холмов, благодатной тенью долин…»
Вдоль дороги стоят могучие дубы-великаны, которые сами не помнят, сколько им от роду лет, ветви их тянутся к небу и густо осыпаны листьями. Если б деревья могли говорить!
Возможно, под этим развесистым дубом, укрывающим путников от солнца и дождя, некогда присел отдохнуть Исроэл Балшем, когда он ходил еще из села в село, из местечка в местечко со своими лечебными травами и амулетами. И может, под этим дубом родились его мелодии. Здесь же, наверно, находил пристанище слепой бандурист.
Как много видели за долгую жизнь свою придорожные дубы!
Они могли бы рассказать о запоротых насмерть крестьянах, о повешенных народных мстителях, о безвинно пролитой крови…
Ах, если б деревья могли говорить! Но, может быть, лучше, что они молчат…
Стремительно приближается навстречу автобусу высокая крутая гора и на ней полуразрушенная старинная крепость. В раскрытое окно автобуса врывается свежая влажность очерета, и глаза слепит, как зеркало на солнце, широкий Южный Буг.
От автобусной станции до местечка не больше пяти минут ходьбы, и ведет туда узкая, крутая улочка, с одной стороны которой тянется высокая кирпичная стена крепости, с другой — огороды. Но у меня дорога в местечко отняла значительно больше времени: я шел и останавливался, разглядывая светло-зеленые луга, холмы и горки, уходящие к горизонту. Тот, кто вырос в местечке, знает, как много воспоминаний и чувств вызывают в душе и в памяти водяные мельницы, кузницы, распряженные телеги на базарной площади, лягушки, не умолкающие в тихих камышовых заводях.
И Меджибож, как всякий город и городок, имеет свою главную улицу, свои боковые и окраинные переулки и улочки. И, как в каждом современном местечке, здесь давным-давно исчезли кривые, заросшие мхом домишки с залатанными крышами, слепыми окнами и осевшими крылечками. Но на месте исчезнувших домишек — тех, что всю свою жизнь, словно от страха и холода, так прижимались друг к другу, что даже худенькой травке негде было прорасти между ними, — не везде выросли новые дома. Местечки эти еще лет сорок назад словно остановились на месте, перестали расти, а потом начали уменьшаться, сохранив, однако, при этом свои старые границы, словно они еще на что-то надеялись. Но мало кто из тех, кто оставил родные гнезда, вернулся сюда обратно из индустриальных центров, из крымских и херсонских колхозов, и совсем уже редко кто-нибудь заново здесь поселялся. И вот в этих в прошлом тесных, перенаселенных местечках стало так просторно, что начали тут и там появляться сады, огороды — зримые приметы деревни. Если бы не было войны, такие местечки, как Меджибож, в конце концов тоже слились бы с деревней. Во всяком случае, молодые, по тем или иным причинам не уехавшие из местечек, дорогой отцов не пошли, не стали портными, сапожниками, шапочниками, а поступили работать на машинно-тракторные станции, на автобазы, в ремонтные колхозные мастерские.
Стою в начале улицы перед редким рядом домишек, что выглядывают сюда из разросшихся садов, и спрашиваю себя: если бы я не знал, что это Меджибож, догадался бы я тогда, что в прошлом это было местечко?
Трудно сказать. Улица почти деревенская. И шумы вокруг деревенские: тарахтят, проезжая мимо, тракторы и комбайны. И воздух насыщен деревенскими запахами: пахнет сеном, спелой вишней и тракторным дымком. Даже пыль, которую после себя оставляет машина, не городская, а деревенская…
