Билли ничего не говорит. Любое утешение из его уст будет звучать лицемерно — разве он сам не бежит, не прячется, как Алиса? Разве он сам не сидит в давящей, ненавистной, но безопасной клетке? Он присаживается на краешек дивана, принимая точно такую же позу, что и Алиса. Какой же он дурак, раз решил, что сможет кому-то помочь, пусть даже и во сне. Какой же он дурак, раз решил, что сможет помочь ей освободиться, когда и сам-то освободиться не может.
— Ты всегда заикаешься? — спрашивает Алиса, отняв руки от лица и повернув к нему голову.
— Д-д-да.
— Даже когда устал? Или когда поёшь?
— Н-н-не знаю, не п-пробовал.
С минуту они молчат, и тишину, заполнившую дом, разрывает лишь тиканье всё ещё исправных часов. А потом Алиса неожиданно начинает петь.
— Busted flat in Baton Rouge, waiting for a train, and I was feeling nearly faded as my jeans(1)…
Голос Алисы похож на голос Дженис Джоплин, такой же хриплый, прокуренный, и песня будто льётся из самого её сердца, будто там ещё осталось место для чего-то, о чём ему самому не хватает никаких сил думать и мечтать, и Билли слушает её как заворожённый. Она кивает ему, предлагая подпевать вслед за ней, а он мнётся, нервничает от её улыбки и боится, что испортит всё, как обычно и бывает. Алиса кладёт голову ему на плечо, её волосы свешиваются вдоль его руки, и от её тепла рядом, от её уверенного — впервые за всё время, что он с ней знаком, — голоса Билли решается. Тут же приподняв голову, она смотрит на него с радостной улыбкой, а он замечает, что хоть и запинается немного, но поёт спокойно, не заикаясь на каждой букве.
Закончив песню, пригревшись на старом пыльном диванчике Белого Кролика и прижавшись друг к дружке, как маленькие уставшие дети, они засыпают.
========== Лето любви ==========
А затем наступает темнота, сквозь которую пробивается тонкая полоска яркого ледяного света. Билли с силой открывает глаза шире. Вокруг мрак, под ним больничная койка, а впереди — приоткрытая дверь в коридор. Сон закончился, он снова здесь. От досады он бьёт кулаком по подушке, слабо, как тщедушный ребёнок — на большее он сейчас и не способен. Но то ли койка у него слишком скрипучая, то ли просто так совпало — стоило ударить, и пару минут спустя в палату входит незнакомая медсестра, то ли новенькая, то ли он просто её подзабыл после процедуры. Билли пытается вспомнить свой домашний номер телефона, но цифры путаются в голове. Нет, наверняка не новенькая, это у него в голове каша. Хоть бы не протухшая.
Незнакомая медсестра подходит к нему и осторожно спрашивает:
— Мистер Биббит, как вы себя чувствуете?
— Голова к-кружится, — бормочет он, еле ворочая языком. Она удовлетворённо кивает и мягко прикасается к его плечу, подбадривая. Точно не новенькая. Они же в психушке, трогать тут никого нельзя, пока вдоль и поперёк личное дело не прочитаешь. А то мало ли, кто попадётся: может, парень с суицидальными наклонностями, который и мухи не обидит, а может, маньяк, которому никакой электрошок нипочём.
— Не переживайте, это скоро пройдёт. Я зайду к вам позже. Отдыхайте.
Билли кивает, не отрывая щеки от подушки, трётся ею о наволочку, пахнущую дешёвым порошком, и тут же снова проваливается в сон — на этот раз пустой и затягивающий, как воронка торнадо.
В отделение он возвращается следующим утром — как ни странно, голова не кружится, и чувствует он себя лучше, чем в прошлый раз. Правда, номер телефона он так и не вспомнил, но звонить домой не особо и хотелось, так что невелика потеря. Он кивает картёжникам, те буднично кивают в ответ, но отводят глаза, пытаясь забыть о существовании электрошока. Со скрипом отодвинув стул, Билли садится и наблюдает за игрой, ожидая следующего кона и делая вид, будто и впрямь ничего не случилось. Карты проносятся перед ним: десятки, шестёрки, трефы, бубны. Во время одного из ходов мелькает червонная королева: хоть во сне он с ней и не встретился, она глядит сурово и жестоко, будто хочет снести ему голову с плеч, но не может, ведь здесь она всего лишь карта. Билли вспоминает Алису и едва заметно ухмыляется, устроив голову на сложенных руках. Хоть она и была лишь видением, он всё равно будет по ней скучать.
Уставившись в одну точку, он не замечает, как остальные удивлённо поглядывают на него поверх карт. Из раздумий его вырывает громкий голос Макмёрфи, который положил свои карты на стол и накрыл их тяжёлой ладонью. Он заводит одну из своих баек, тех самых небылиц, в которые ни за что не веришь, да и не надо — главное, как он их рассказывает, будто заставляет наяву пережить то, чего никогда не было и не будет.
