Можно было еще долго прятать голову в песок, хотя на самом деле все оказалось до безобразия тривиально и проявилось еще в тот день, когда он вытащил Надин из кареты. Он тогда никак не мог заставить себя убрать руки с ее тоненькой талии. Ну не мог – и все! А почему? Влюбился, как юнец! В этом и заключался корень всех его бед… И что же будет с ними дальше? Ведь они женаты. Неужели счастье не для них? А вдруг все-таки случится чудо, и на их улице тоже однажды будет праздник?
Праздник кончился, а вместе с ним ушли тепло и хорошая погода, как будто природа на радостях подержала над молодой и прекрасной венценосной четой солнечный шатер, а потом свернула его и убрала до лучших времен. Свинцовые тучи за окном, безнадежность и тоска в душе – все было закономерно, но Надин отчаянно старалась выбраться из этого серого болота. Хотя бы ради матери, но нужно выглядеть благополучной. Печали все прибывали, и Софья Алексеевна держалась из последних сил. Три дня назад пришло тревожное письмо от Веры – врачи уложили ее постель из-за угрозы выкидыша. На семейном совете порешили, что поддержать Веру поедет бабушка, а Надин вернется в родительский дом и станет опекать Любочку. Старая графиня выехала в Солиту накануне, а сегодня покидала родной дом и сама Софья Алексеевна. Все боялись даже заикнуться об этом, но одному богу было известно, когда семья соберется вновь, да и даруют ли им небеса такое счастье.
Начался дождь. Мелкий, холодный и безнадежный он размывал остатки мужества, и Надин казалось, что небо плачет вместе с ней. На запятках дорожного экипажа почти вровень с крышей увязали сундуки, а внутри негде было повернуться от узлов и одеял. Для Софьи Алексеевны и ее горничной осталось совсем мало места, но Надин уже устала спорить с матерью, настаивая на еще одном экипаже. Хрупкая графиня проявила недюжинный характер и отмела все советы:
– Это все лишнее, дорогая, – твердо сказала она, – я хочу ехать быстро, это – самое главное, а места нам хватит.
Надин практически умолила мать взять пятнадцать тысяч из оставленных ей Дмитрием денег. Теперь вместе с выручкой от продажи соли, присланной Верой, у графини собралось около пятидесяти тысяч. Надин успокаивала себя тем, что как только мать устроится, она будет переправлять ей деньги, пользуясь любой оказией.
Проводить подругу пришла и княгиня Волконская, та зябко куталась в теплую тальму и была непривычно бледна.
– Прощай, Софи, может, и не увидимся, – тихо сказала она. – Я приняла окончательное решение: весной приму католическое крещение, и, скорее всего, мне придется уехать. Ты прости, если что было не так.
– С тобой все всегда было так, – сквозь слезы улыбнулась Софья Алексеевна и попросила: – присмотри за моими дочерьми, пока можешь.
– Обязательно, а ты пиши мне, где бы я ни жила…
Софья Алексеевна только кивнула. Говорить она уже не могла. Рядом навзрыд плакала Любочка, и только Надин крепилась, хоть и ее глаза были полны слез. Софья Алексеевна перекрестила своих дочерей и села в экипаж. Кучер тронул, и карета выехала со двора.
Сестры проводили взглядом свернувший на Тверскую экипаж матери, простились с княгиней Волконской и пошли в дом.
– Как мы сможем жить без мамы, Надин? – тихо спросила Любочка.
– Пока не знаю, но мы обязательно что-нибудь придумаем!
– У тебя щеки мокрые…
– Это все дождь, – твердо сказала Надин. Что ни говори, а плакать под дождем очень удобно: надо потом только не признаваться в своей слабости.
Сколько часов проплакала Надин в черной тиши своей спальни? Она не считала. Тоска душила ее. Казалось, что еще чуть-чуть и отчаяние победит. Надин силой заставила себя подняться с постели. Выйти из этой черноты! Хоть на все четыре стороны. Даже узников выводят из камер! Надин накинула шаль и вышла в сад. Музыка из окон Волконской напомнила ей о прошлой жизни. Оказывается, она просто не понимала, как была тогда счастлива.
«Нужно пойти к Зизи», – мелькнула спасительная мысль.
Тогда хотя бы окажешься среди людей – можно просто сесть в уголке и слушать.
Надин вернулась в дом, выбрала первое попавшееся платье, пригладила волосы и через четверть часа вошла в музыкальный салон княгини Волконской. Концерт уже шел. Допев романс, спустился со сцены смуглый красавец – итальянский тенор. Он галантно подал руку княгине Волконской. Та поднялась на сцену, подошла к фортепьяно и, прежде чем сесть за инструмент, объявила:
– Я хочу спеть для вас русское произведение. Я делаю это с огромным удовольствием, поскольку сегодня его вместе с вами будет слушать знаменитый поэт, написавший эти проникновенные строки.
Руки Зинаиды Александровны легли на клавиши, и зазвучали первые аккорды, а потом вступило великолепное контральто. Это была та самая элегия, которую уже слышала Надин:
