– Павлик не чужой для меня. Мы жили в одной коммуналке. Я хорошо знала его мать, можно сказать, мы были подругами. Мы с Павликом много времени проводили вместе. Он привязался ко мне, а я полюбила его как сына, – Вере тяжело было справляться со своими эмоциями. Она не ожидала от членов комиссии предвзятого к себе отношения.
– Как долго вы жили по соседству? – уточнила Грачёва.
– Примерно год, – нерешительно ответила Вера.
– Один год… И за год вы так привязались к мальчику… Хорошо. Скажите, знали ли вы, что Павел единственный наследник Самохиной Антонины Петровны?
– Нет, изначально я не знала. Но, после того как объявился близкий родственник, этот факт стал мне известен, – ответила Вера, чувствуя, что ступает на зыбкую почву.
Всё это время два других члена комиссии молчали, наблюдая за ходом беседы: Тучко – безынтересно, а Солопова – словно не решаясь перебить Грачёву. Племянник Самохиной, Анатолий, о чём-то активно перешёптывался со своим юристом.
– Прошу прощения, – вступил Карпенко, – по утверждению моего клиента, Вера Александровна не могла этого не знать. После гибели матери Павла она приходила в квартиру Антонины Петровны, где мой клиент и сообщил ей о смерти своей тёти. И уже после этого Игнатова подала прошение об опеке.
– Это не является подтверждением того, что Вера Александровна знала о наследстве, – вступил в бой Алексей.
– А как же иначе? Он единственный внук Самохиной, – продолжал отстаивать свою линию «адвокат дьявола», как прозвала его про себя Вера.
Грачёва всё это время кивала головой в знак согласия с Карпенко.
– Да я даже не думала об этом, – голос Веры дрожал. – Сначала я просто хотела найти бабушку Павлика, чтобы мальчик не попал в детский дом. Нашла её адрес, но выяснилось, что бабушки уже нет в живых. Насколько я знала, она была единственной родственницей Павла. И передо мной встал выбор: либо я возьму опеку над мальчиком, либо он попадёт в детдом.
– Это всё слова, которые я также могу опровергнуть, – снова вступил Карпенко. – Игнатова утверждает, что считала Самохину единственной родственницей Павла, но при этом не отрицает факт знакомства с моим клиентом. На момент подачи заявления она уже была в курсе, что у мальчика имеются близкие родственники.
– Я не отрицаю. Но я не придала этому значения. В день нашей встречи ваш клиент был пьян в стельку! – Вера не сдержалась. – Видели бы вы, что творилось в квартире! Это было ужасно! Он алкоголик! Ему нельзя доверять ребёнка!
– Порочить имя моего клиента – не самая лучшая тактика, – усмехнувшись, заметил Карпенко.
– Вера Александровна, попрошу вас успокоиться. Анатолий Павлович порядочный гражданин, семьянин. Он имеет стабильную работу, жильё. Вон сколько рекомендательных писем от коллег и соседей он предоставил, – потрясла стопкой бумаг Грачёва. – Все характеризуют его с положительной стороны. Скажу вам честно, Верочка, была бы моя воля, это слушание вовсе бы не состоялось. Я не вижу ни одной причины отказать Самохину в опеке над племянником. Но раз уж мы здесь собрались, решение мы будем принимать коллегиально.
– Простите, Ирина Викторовна, – вмешался Алексей, – я прошу вас обратить внимание на то, что у мальчика сложились отношения с Игнатовой. Он очень привязан к ней. И его желание состоит в том, чтобы Вера воспитывала его. Самохина же он совершенно не знает. Это может оказаться травмой для ребёнка: сначала потерять мать, затем попасть в Адаптационный центр и в итоге остаться жить с неизвестным человеком.
– Мы учтём ваше замечание при принятии окончательного решения, – сухо ответила Грачёва. – Ещё бы мне хотелось послушать Анатолия Павловича. Скажите, что повлияло на ваше желание взять ребёнка на воспитание?
Анатолий встал со своего места и, нервно поправляя галстук, который был явно непривычным элементом гардероба, откашлялся:
– Ну что повлияло… Так это ж мой племянник… Хоть и неродной, моего двоюродного братца сынок всё же. А семья своих не бросает в беде… Так и это… у нас-то с женой нет своих детей, как-то не сложилось… Так он нам как сын будет.
Карпенко, слушая своего подопечного, удовлетворённо кивал головой. Супруга Самохина всё это время не поднимала глаз, внимательно изучая подол своего платья и перебирая его тощими пальцами.
– Хорошо. В общем, мы услышали всё, что хотели, – подвела итог Грачёва. – Думаю, полученной информации достаточно, чтобы мы с коллегами могли принять взвешенное решение.
– Может быть, есть смысл узнать мнение ребёнка? – нерешительно спросила Солопова, всё это время нервно ёрзавшая на стуле. Чувствовалось, что ей не нравится ход слушания.
– Оксана Геннадьевна, в этом нет никакой необходимости. Мальчик слишком мал, чтобы принимать такие решения. Если бы он мог сам нести ответственность за свою судьбу, не было бы необходимости в нашем вмешательстве, – резко ответила Грачёва, одним лишь взглядом пригвоздив молодую сотрудницу к стулу.
От возмущения и несогласия Солопова покраснела, но прикусила язык.
– Решение будет принято в конце недели.
