Первое донесение Романа из Парижа относится к 16/28 сентября 1869 г. Но, «за невозможностью сообщить вам (К. Ф. Филиппеусу) что-либо о нашем деле до получения какого-либо известия от Тхоржевского», он сообщает целый ряд парижских новостей и слухов, не относящихся к нашей теме. Спрашивает только в заключение, сколько можно будет предложить за архив? Очевидно, будучи в Петербурге, он насчет этого не получил решительного ответа. На письме — помета: «Никак не более 20 тысяч франков».
В следующем письме от 18/30 сентября он сообщает в копии только что полученное им от Тхоржевского письмо:
«29 сентября 1869 г.
40 Route de Carouge, Genève.
Милостивый государь.
Письмо ваше получил. Пользуясь вашим адресом, имею приятность сообщить вам, что Александр Иванович (Герцен) в Париже — живет в Grand Hôtel du Louvre, ch. № 328. Если вам угодно поговорить о
С. Тхоржевский»[30].
«Имея в виду ваше приказание, — пишет Роман, — я не пойду к Герцену, а терпеливо буду ждать хода обстоятельств».
«Я полагал бы, что ему можно разрешить свидание с Герценом», — написал на письме К. Ф. Филиппеус. Разрешение на свидание с Герценом Роману было послано телеграфно.
Роман продолжает умалчивать о деле в ряде писем, вплоть до 3 октября н. с., когда имел, наконец, возможность сообщить подробности разговора с Герценом.
В этот промежуток времени Тхоржевский списался с Герценом. «Получил письмо Тхоржевского, — писал Герцен Н. П. Огареву 29 сентября н. с. — Передай ему, что я безусловно советую ему продавать бумаги Долгорукова, или даже уничтожить»[31].
3 октября н. с. Роман, в ответ на свое, получил от Тхоржевского следующее письмо:
«2 октября 1869 г.
20 Route de Carouge, Genève.
Милостивый государь.
Только-что получил ваше письмо и спешу с ответом. Александр Иванович (Герцен) живет в Grand Hôtel du Louvre, № 328. Он предупрежден о вашем визите по поводу бумаг, — сделайте одолжение, обратитесь к нему и поговорите с ним и об цене; когда мы ближе будем знакомы, можно поговорить со мною в Женеве, или я могу тоже приехать в Париж, если будет нужно. Я вас предупреждаю, что имею и других, которые хотят купить, но предпочитаю людей более знакомых. Вы меня понимаете и во всяком случае нужно более познакомиться.
Ваш С. Тхоржевский».
«После этого письма, — пишет Роман, — не оставалось другого выхода, как идти к Герцену, ибо затянуть к нему визит значило бы избегать с ним свидания, и в этом отношении я не ошибся, ибо Герцен меня уже поджидал. Я постиг этих господ: с ними надобно быть как можно более простым и натуральным.
Я не знаю, родился ли я под счастливой звездой в отношении эмиграции, но начинаю верить в особое мое счастие с этими господами. Признаюсь, я почти трусил за успех, но, очутившись лицом к лицу с Герценом, все мое колебание исчезло. Я послал гарсона сперва с моей карточкой спросить, может ли г. Герцен меня принять. Через минуту он сам, отворив двери номера, очень вежливо обратился ко мне со словами: «Покорнейше прошу». Следовало взаимное рукопожатие и приветствия, после чего Герцен сказал мне: «Я еще предупрежден был в Лондоне о вас, но, приехав сюда, я начал терять надежду вас видеть»[32]. Я ответил на это, что виною тому был Тхоржевский, выразившийся весьма неопределенно относительно права моего говорить с ним, Герценом, относительно бумаг.
Я был принят Герценом чрезвычайно хорошо и вежливо, и этот старик оставил на меня (sic) гораздо лучшее впечатление, чем Огарев. Хотя он, когда вы говорите с ним, и морщит лоб, стараясь как будто просмотреть вас насквозь, но этот взгляд не есть диктаторский, судейский, а скорее есть дело привычки и имеет в себе что-то примирительное, прямое. К тому же он часто улыбается, а еще чаще смеется. Он не предлагал мне много вопросов, а спросил только, где я воспитывался и намерен ли остаться всегда за границей. На последний вопрос я отвечал осторожно, что надеюсь. Взамен скудости вопросов Герцен, видимо, старался узнать меня из беседы со мною. Он сам тотчас заговорил о деле. Я ему показал второе письмо Тхоржевского, на которое, улыбаясь, он сделал следующие замечания: 1) нельзя заключить, чтобы оно было писано бывшим студентом русского университета, 2) о других покупателях ему ничего неизвестно и 3) относительно того, чтобы ближе познакомиться, Герцен полагает достаточным нравственное убеждение, а не годы изучения человека. Есть нравственное убеждение, как он говорил, — ну, и достаточно.
