Роман временно воздерживается назвать сумму, указывая, что это зависит от «степени важности» бумаг. По поводу письма он, кроме того, пишет Филиппеусу: «Тхоржевский не мастер на память — каталог видел»[34].
При очередной встрече с А. И. Герценом 11 октября (н. с.) Роман рассказал ему о содержании письма Тхоржевского.
«Вопрос Тхоржевского о том, чтобы я наперед назначил цену, Герцен нашел, как он сам выразился, нелепым, тем более, что в письме к нему, Герцену, Тхоржевский говорит, что сам будет в октябре в Париже и тогда скажет о цене. Тем не менее я успел заметить, что Герцен крайне интересуется этим делом, ибо без того, что я даже и не намекал ему, он сам вызвался тотчас же снова написать Тхоржевскому и добиться от него обстоятельного ответа. Я же, с своей стороны, в сегодняшнем письме моем к Тхоржевскому представил ему, что я не в состоянии определить цены, не видав подробно бумаг.
В разговоре со мною о будущем мнимом издании мною бумаг Герцен проникнут всегда сильным желанием, чтобы я печатание продолжал у Чернецкого[35] в Женеве (он, видимо, сам, того не замечая, считает дело как бы поконченным), на что я, конечно, не даю решительного ответа, ссылаясь на то, что для меня, быть может, русская типография в Лейпциге Брокгауза будет выгоднее. Чтобы тут не вышло недоразумения, в случае справок, я написал уже Брокгаузу в Лейпциг, прося его ответить мне о цене печатного листа своей типографии. Я успел здесь рационально (sic!) узнать о существовании русских типографий в Карлсруэ, Лейпциге, Дрездене и Берлине и ознакомиться с их положением. Конечно, об этом закидываю, при удобном случае, словцо Герцену, чтобы укрепить его веру в то, что имею намерение печатать бумаги. В этом случае мне много должно помочь некоторое знание тонкостей издательской деятельности, почерпнутое мною здесь в разговорах с книгопродавцами Франком и др. С Франком у Герцена вчера вышла сильная размолвка по поводу того, что Франк отказался от покупки у Герцена исправленного издания его сочинения «La Russie et la revolution», несмотря на то, что контракт был уже у нотариуса совершенно готов. Вероятно, размолвка с Франком и лопнувшая надежда получить с него 2.000 фр. были поводом тому, что Герцен был совершенно расстроен (что, видимо, старался предо мною скрыть). По словам же Герцена, он сам отказался от сделки с Франком, ибо находит выгоднее заключить таковую с Лакруа и вот почему он, Герцен, занят и не успел еще составить проект контракта. Пустяки! Барин лукавит: он с Тхоржевским в самой усердной переписке по поводу моего дела. Герцен говорил мне, что он поселяется на постоянное жительство в Париже и ждет только некоторых писем из Флоренции от родных, чтобы нанять квартиру. Жаловался на дороговизну квартир и вообще жизни в Париже[36]. Видно, у барина нет денег. Говорил также, что, несмотря на то, что обещал Тхоржевскому приехать в Женеву в октябре, он не может исполнить свое обещание ранее первых чисел ноября, вследствие каких-то дел. В Grand Hôtel de Louvre Герцен занимает большой и, по всей вероятности, недешевый номер в три комнаты. Когда вопрос обращался к бумагам, то Герцен говорил, что мне предстоит большой труд в отношении оценки их, ибо между ними есть много таких, которые для историографа имеют большое значение, а для него же, например, они ничего не стоют, ибо часто носят на себе характер сплетен, до чего покойный князь был большой охотник.
Следующие слова Герцена убедили меня вполне, что он в переписке с Тхоржевским по поводу бумаг. Трудно удержать в памяти буквально все речи Герцена, но вот их смысл: Тхоржевский желает, чтобы в условии было помещено, что я обязан тотчас же опубликовать во французских и немецких газетах, что, приобретя право издания, я теперь же к нему приступаю. Я против этого не возражал, но заявил, что соглашусь не иначе, как с оговоркою, что обязательства, заключенные Тхоржевским до сего времени, для меня не обязательны. Публикация мне нисколько не повредит, попали бы только раз бумаги в мои руки, тогда пусть хотя вся эмиграция тянет меня к ответственности за неисполнение обязательств. Вся проволочка теперь со стороны Тхоржевского заключается, по-моему, в двух главных причинах: 1) в нерешительности, какую назначить цену, и 2) оправдать себя, в случае какого-либо казуса, в глазах эмиграции тем, что дело сделано не торопясь.
Говорил он (Герцен) мне также, что ему положительно известно, что русская часть бумаг покойного князя находится в совершенном порядке; французская же часть страдает отсутствием этого порядка; что в них интересного весьма много (в обеих частях) из прошлого царствования, из настоящего же весьма мало.
