Роман был отправлен снова в центр тогдашней эмиграции, в Женеву, для издания якобы бумаг князя Долгорукова, которые он на сей раз захватил с собою. Но, как мы узнаем из последующих его донесений, ему было определенно вменено в обязанность не приступать фактически к их печатанию, а ограничиваться видимой подготовкой их к печати, приготовлением переводов и т. п.
27 марта 1870 г. (н. с.) он сообщал из Женевы[54] о таком инциденте: «Вчера был уже у Огарева, по его собственному желанию, переданному мне Тхоржевским. Я побыл у него недолго, ибо он все еще болен. Он принял меня очень хорошо, несмотря на мое опасение, ибо Тхоржевский сказал мне вчера же, что какой-то мерзавец распустил по
Такого рода сообщением Роман, вероятно, намеревался оправдать факт увоза в Женеву бумаг, чему ранее в Петербурге сопротивлялись. Как бы там ни было, но, добившись передачи ему бумаг и увезши их за границу, Роман приступает к дальнейшей атаке руководителей III Отделения, все больше и больше убеждая их согласиться на фактическое издание второго тома мемуаров Долгорукова. Мотив, конечно, один — Нечаев. Нечаева не удастся выследить, если он, Роман, не свяжется прочными узами с эмиграцией посредством осуществления обещанного Тхоржевскому, Огареву и др. печатания второго тома. Своим чередом, книга фиктивно «подготовляется» к печати.
Договорившись с типографщиком Чернецким, Роман приступает к переговорам с переводчиком Мечниковым[55].
«Сегодня же в 5 часов явился ко мне с запиской от Чернецкого Мечников для переговоров о переводе и редактировании французской части моего издания[56]. Это молодой еще человек, лет 32-х, с выразительным и умным лицом, черною бородою, в очках и ходит при помощи костылей, вследствие раны, как он говорит, полученной им, когда он служил в войсках Гарибальди[57].
Разговора, конечно, другого и быть не могло, как об условиях перевода. Он принял на себя как перевод того, что составлено мною о Петре III, так равно и свои вставки и биографию Штеллина и Долгорукова, по небольшим материалам, за которыми пойду завтра к Огареву. За 30.000 букв условлено по 75 фр. За 60.000 букв теперь же плата вперед, по обыкновению здесь. Перевод Мечников тут же взял с собой. Следовательно, теперь уже надобно решить положительно вопрос — печатать или нет, ибо до печатания я на этой неделе еще не дойду, но на будущей, вероятно, уже вынужден буду к тому, а потому и дать Чернецкому 600 фр. на выписку бумаги, которой здесь нет. Какая польза может быть от сношений с Мечниковым и типографиею Чернецкого, я вперед определить не могу, знаю только то, что печатать нужно будет, а потому и пустить на неверное 750 фр. Решится ли правительство на это? Все отпечатанное издание я получаю полностью из типографии с распискою, что там не осталось ни одного экземпляра, и что шрифт разобран. Все издание я могу сжечь на первой станции или, что еще лучше, дать отобрать от себя на французской границе, так что в свет не попадет ни одной строчки. Весь вопрос для нашего правительства будет только состоять в деньгах на издание, которое все обойдется не менее 4.000 фр., да для жизни моей в течение 6-ти недель минимум 3.000 фр.
Во избежание всякого неудовольствия на меня, я долгом почитаю доложить вам теперь же об этом, покорнейше прося разрешить мне этот вопрос. Во всяком случае, если в течение печатания я узнаю об Нечаеве что-либо обстоятельное, и он будет взят, а я печатание прекращу, то затраченные деньги пропали, и для меня без скандала не обойдется, если же я ничего не узнаю и тоже прекращу печатание, то тот же скандал. Следовательно, положение мое крайне рискованное. Вообще же все дело своею неприятною тяжестью ложится на меня, ибо я должен просить о таких средствах, на которые правительство, быть может, не согласится. А между тем другого средства
В разговорах с Мечниковым, Чернецким и др. Роман, как на источник своих капиталов, ссылался на «банкира», живущего не то во Франции, не то в России, и финансирующего его. Приводим, как образец его «издательской» дипломатии, копию с письма его к Мечникову от 6 апреля 1870 г.
