В погоне за Нечаевым полностью

Вдаваться в теории по всему пройденному пути розысков Нечаева совершенно бесполезно. Я буду говорить с настоящей минуты, когда вы очутились лицом к лицу с администрациею правительства, не только не выдающего убийц, но, напротив, как надо заключать, их ограждающей.

Официальному заявлению женевской полиции я мог противоставить лишь те заключения, до которых дошел путем разговоров с Бакуниным и Огаревым, личным моим убеждением и нахождением в квартире Бакунина. Заключения эти были не в пользу того, что говорила полиция, и с той минуты мысль эта не давала мне покоя, несмотря на повторенные заверения администрации, которым следовало верить, иначе само дело было бы немыслимо. Полиция, желая раз навсегда отделаться, решилась на наглый обман. Прошу вспомнить ту свободу, с которою Огарев давал мне адрес Бакунина и, имея благовидный предлог отклонить меня от посещения Бакунина, не сделал этого. Следовательно, если бы Огарев опасался, что я могу там встретить Нечаева, то не поступил бы так, ибо он все-таки не должен был еще до такой степени довериться человеку, только что вошедшему в круг эмиграции, особенно теперь. По заверению полиции, Нечаев жил на одной с Бакуниным квартире. В одной с Бакуниным комнате он жить не мог — обстановка меня в том убедила; следовательно, он должен был жить в другой комнате. Бакунин же платит за комнату без обеда, с завтраком, 4 фр. в день, понедельно вперед. Такую цену едва ли Нечаев дать может[64]. Полиция заверяла, что окна выходят на улицу — это неправда: они выходят во двор.

На основании уже теперь видимо сказавшегося противодействия здесь администрации, я продолжаю пребывать в убеждении, что все ваши энергические меры были напрасны, не оспаривая, что теперь дело еще не потеряно, но уже другим путем. Я с любовью к делу дозволил себе изучать все ваши распоряжения и если бы мог к ним что-либо добавить из того, чему 8-летняя практика меня научила, то, не умаляя моего дисциплинарного отношения, я обязан был, я должен был это сделать. Мне сделать этого не пришлось, ибо я видел, как вы исчерпали все, решительно все средства для самого удачного разрешения вопроса, но энергические усилия ваши были парализованы изменою или обманом, а этим путем самые великие полководцы проигрывали сражения.

Задаваясь вопросом, какую роль играет Нечаев, я смело отвечу, что для народа русского — ровно никакой, но тем не менее правительство не может его оставить и должно в будущем, по крайней мере, знать шаг за шагом, где он и что делает.

Ни на какую резкую выходку он теперь не решится; это я положительно могу заключить из разговора с Бакуниным; следовательно, путешествие нашего возлюбленного монарха к заграничным водам совершенно, в этом отношении, вне всякой опасности. Я готов положить за это свою голову. Бакунина убеждение, что покушение на жизнь одного государя может нанести только вред делу, а если необходимость укажет на истребление, то надобно истребить всех разом. Мнение же Бакунина есть мнение всех крайних конспираторов. Благоволите довести об этом до сведения графа Петра Андреевича, как о факте.

Испытанные, таким образом, до дна способы поимки Нечаева доказали невозможность достигнуть этого таким путем. Надобно приняться за другой, более продолжительный, но зато, по-моему, и более верный. Конспиративный вопрос, во главе которого стоит Бакунин, тесно связан с бытием Нечаева. По моему мнению, теперь настает время, когда надобно иметь ближайшие сведения о действиях конспирации. Если найти эту возможность, то и Нечаев должен всплыть наружу. Что конспираторы не остановятся на неудавшейся попытке сделать начало при пособии Нечаева — о чем я говорил и писал еще в Петербурге — это доказывается памфлетами, возобновлением «Колокола», а главное, собственным признанием Бакунина и Огарева.

Первый, прощаясь со мною, просил меня почаще приходить к нему на дачу[65], чтобы подумать о том, как повалить столб Самсона. Кроме того, сегодня Бакунин, в разговоре, просил меня быть осторожным и не терять права приезда в Россию, и что конспираторы разделяются на две части: 1) собственно заговорщиков — действия и 2) лиц, содействующих заговорщикам словом и делом. Способ, о котором я выше упомянул, заключается в связях с Бакуниным, Огаревым и Чернецким и в принадлежности ко 2-й категории лиц.

Если бы часть этой трудной задачи пала на меня, то я взялся бы ее выполнить, но самая возможность и ответственность за удачное ее выполнение обязывает меня отнестись к ней со строгостью и уважением, а потому я обязываюсь изложить здесь честно и свято те условия, только при которых я могу перед лицом графа Петра Андреевича выполнить задачу».

Не станем перечислять все четырнадцать условий, предъявленных Романом. Отметим только, что одним из них является непременное разрешение издания за счет Отделения некоторых бумаг князя Долгорукова.