Бакунин тогда, действительно, испытывал острую нужду, так что мог в разговоре с «издателем» упомянуть о ней. Предложение же, чтобы «Постников» поехал в Россию, последовало — что и странно — в то, именно, время, когда Роману очень хотелось поехать в Петербург, и когда он начал предпринимать в этом направлении некоторые шаги. Еще за два дня до этого разговора, 4 июля (н. с.), он в «крайне важном» письме прямо требовал от Филиппеуса экстренного вызова его в Петербург для личного доклада о возмутительных, с точки зрения полицейской конспирации, поступках агента Роте, наблюдавшего, как и Роман, в Женеве за действиями местной эмиграции[87]. Нетрудно догадаться и об истинных причинах желания Романа поехать в Петербург. С мая месяца он не был на родине. С тех пор многое изменилось. Он теперь облечен особым доверием со стороны III отделения, на него возлагают много надежд. Почему не поговорить о повышении жалованья? Он был довольно корректен в тех случаях, когда шла речь о его заработках. Он никогда не требовал чрезмерного, редко вообще заговаривал о себе в смысле своих материальных нужд, опасаясь, что такой разговор оставит неблагоприятное впечатление у его благодетелей. Надо было, таким образом, поездку за деньгами маскировать, придав ей совсем другое значение. Тогда-то, как можно полагать, и разыгрались неприятности с Роте, и Бакунин посылал его за материалами.
Но в то же время у нас нет никаких оснований считать это сообщение исключительно плодом фантазии Романа. Из письма к нему Огарева, приведенного в предыдущей главе, мы знаем, что он для Огарева готовил какие-то статьи, т. е. был связан с ним не только простым знакомством или косвенно по издательским делам, но находился с ним в известных чисто литературных отношениях. Предполагая, что разрешения на поездку в Петербург он так или иначе добьется, Роман мог тем или иным способом намекнуть на то, что собирается в Россию. Понятно, что Огарев и Бакунин нашли очень удобным прибегнуть к его услуге и запастись через него материалами для журнала, намечавшегося тогда к изданию при их ближайшем участии.
Тут столько же доводов за Романа, сколько и против.
Перейдем, однако, к следующим его донесениям, касающимся непосредственно знакомства с Бакуниным и Огаревым. 10 июля (н. с.) он писал:
«Сегодня утром заходил ко мне Огарев и Бакунин и заявили, что прекращение «Колокола» ими окончательно решено, но взамен его будут издавать, под обоюдною своею редакциею, новый журнал под заглавием: «Община» или «Русская община» — словом, под одним из этих двух названий. Бакунин прочел мне набросанную им программу этой новой пропаганды. Направление ей дается социально-демократическое, но, тем не менее, с прибавкою революции, без мысли о которой Бакунин жить не может. В проектированной пропаганде он поставил задачею выяснить, как путем революции народ может стать в общинное положение. Государственных форм он не допускает, конечно, ровно никаких. Это будет 1-й отдел. 2-й отдел будет посвящен корреспонденциям и известиям из России, с критическим их разбором. 3-й отдел должен заключать в себе критический разбор статей, печатаемых в русских журналах и газетах. 4-й отдел — обличения. Выходит один раз в месяц. Окончив чтение этой, пока краткой, выписки, Бакунин и Огарев снова приставали, чтобы я им помог по 2-му отделу собиранием разных материалов и известий из России, съездив туда. Я отвечаю все еще нерешительно, ожидая, что, быть может, они выскажут при этом случае что-либо такое, что не худо бы знать. Мало того, они до того торопятся изданием, что просят меня поскорее съездить в Париж для устройства своих дел перед отъездом в Россию.
