28 мая н. с. Роман опять посетил Огарева и вручил ему 50 фр. на ведение процесса Серебренникова[81]. Огарев познакомил его с Серебренниковым, «молодым, лет 24-х, блондином, нисколько не напоминающим Нечаева. Он повторил мне, — пишет Роман[82], — всю историю своего арестования и содержания в тюрьме, добавив, что хотя он вовсе не имел на то желания, но теперь поневоле должен сделаться эмигрантом»[83].
В течение всего июня месяца Роман то и дело докладывает о своих разговорах с Огаревым, подчеркивает устанавливающуюся между ними тесную дружбу, в результате которой в начале июля Огарев обратился к Роману с просьбой ссудить ему 200 фр. «Человеку, находящемуся в подобной мне роли, ему отказать нельзя было, и я дал ему просимую сумму», — поясняет Роман[84].
В дальнейшем дружба Огарева и «издателя Постникова» тесно переплетается с именем Бакунина.
До апреля месяца 1870 г., т. е. до знакомства с Бакуниным, Роман не имел оснований более подробно «освещать» деятельность М. А. Наоборот, обстоятельства вынуждали его отнекиваться от Бакунина, упоминать о нем, как о никчемном человеке, маловажном для его «дела» эмигранте. Надо отметить, что Роман сознательно избегал сообщений явно фантастических сведений.
Не будучи лично знаком с Бакуниным, он, разумеется, никогда не выдавал себя за лицо, держащее Бакунина в своих руках. Мы имели уже случай привести отзыв Романа о Бакунине, относящийся к началу пребывания первого в Женеве. К тому времени относится еще одно замечание Романа: «Бакунину жить остается тоже недолго, — водяная у него сильно развилась и бросилась на мозг; он, говорят, сделался, как бешеный зверь, вследствие разлития, вдобавок ко всему, желчи и несостояния удовлетворить физической страсти»[85].
Стоило только Роману с ним познакомиться, как все подобные отзывы пошли насмарку. Бакунин становится центром его внимания, он сразу становится главным объектом наблюдений «издателя», и на нем именно Роман продолжает строить все свои дальнейшие планы. «Конспиратор второй категории», как называл себя Роман со слов Бакунина, начинает изыскивать случаи и поводы для встречи с Бакуниным.
Только в июле, когда Бакунин снова приезжал в Женеву, Роману удалось с ним встретиться. И, благодаря добрым отношениям к нему Огарева, ему удается поближе познакомиться и побеседовать с Бакуниным.
Прежде чем перейти к дальнейшему изложению похождений «издателя Постникова», остановимся вскользь на непонятном для нас поведении и Бакунина, и Огарева.
Дело в том, что в «Голосе» Краевского, в номере от 30 мая 1870 г., черным по белому на видном месте была напечатана следующая хроникерская заметка:
«Нам сообщают из вполне достоверного источника, что по смерти эмигранта князя П. Долгорукова бумаги его хранились у г. Тхоржевского, бывшего лондонского книгопродавца. Известно, что князь Долгоруков был собирателем всевозможных записок, автографов, и что архив его состоял из интереснейших документов для изучения истории нашего века. Каждая буква, каждое письмо было у него занумеровано в каталоге, и на каждом было помечено, когда, кем и при каких обстоятельствах было оно получено. Архив этот г. Тхоржевский продал какому-то русскому офицеру за 20.000 франков, но ни он сам, ни кто другой не могут объяснить, кто был этот офицер; между тем, нелишне было бы знать, в чьих именно руках находится этот замечательный архив».
До редакции «Голоса» дошли, видимо, какие-то неопределенные слухи, вызвавшие такую заметку. Иначе или яснее писать о таких слухах нельзя было, конечно, по цензурным обстоятельствам. Не может служить в данном случае отговоркой указание, что оба, Бакунин и Огарев, не читали «Голоса». Есть и в литературе много указаний на то, что в Женеве, в кругу Огарева-Тхоржевского, живо интересовались русской прессой. Во всяком случае, если не у Бакунина, то у Огарева было много близких: знакомых, среди которых не могло не быть хоть одного читателя «Голоса». Роману номер газеты был послан в Женеву. «Заметка «Голоса» насчет продажи Тхоржевским бумаг, — писал он (19 июня 1870 г. н. с.), — делает здесь до сих пор мало шума. До сих пор все обходится для меня благополучно, не знаю, что будет дальше». Что было дальше — видно будет ниже. Для нас непонятно, почему заметка не вызвала никаких сомнений у Огарева. Доверие последнего, как и Бакунина, к Роману было прочное. Стоило бы только Огареву настоящим образом допросить «издателя», как тот невольно спутал бы все показания, разоблачая себя.
