Все это сказывается на ближайшей судьбе «издателя». Он покидает Женеву и возвращается истрепанный и с расстроенным здоровьем на родину.
Вместо начала наступил конец его карьере. Вскоре, в январе 1872 г., Роман числится уже в списках умерших. Судьба улыбнулась ему. Ему не пришлось пережить дни терзающей зависти, когда с помощью другого предателя — эмигранта Адольфа Стемпковского — Нечаев был пойман и выдан России.
Роман дважды был в Лионе. В первый раз он туда направился 27 сентября (н. с.) вечером и прибыл в полдень 28 числа, оставаясь там до вечера следующего дня, 29 сентября. Выехал он по приглашению Бакунина, чтобы отвезти ему печатавшуюся в Невшателе брошюру «Письмо к французу» (см. выше). Первое его донесение, написанное в Женеве по возвращении из Лиона, приведено выше. «Подробности завтра», — писал он в том письме, помеченном 30 сентября. 1 октября он писал следующее, что было в свое время доложено Александру II: «В полдень 28 числа я приехал в Лион и, к крайнему моему изумлению, не застал на станции Озерова, так что в первый момент я пришел в недоумение, что делать; но на этом я не хотел останавливаться и сел в омнибус «Hôtel Célestin». По дороге я уже начал догадываться о причине отсутствия Озерова и о том, что творится в городе: везде раздавался барабанный бой, garde mobile, garde nationale и толпы блузников, кто вооруженный, а кто и нет, бежали с разных сторон. Я спросил у кондуктора о причине, — он покачал головой и ответил, что, вероятно, работники возмутились. Омнибус не мог далее следовать, толпа преграждала везде, а потому я пошел за толпою пешком, с намерением отправиться на квартиру к Паликсу (где жил Бакунин) и избавиться от брошюры, что я и сделал. Замечательно, что толпа блузников двигалась без крика, даже в большем порядке, нежели garde nationale, которая то пела, то кричала «vive la république». Паликса я не застал, была дома лишь его жена. Я сказал ей слово «Antonie», и она просила меня зайти. Первым движением моим было избавиться от брошюры. Плачущая, трепещущая, она передала мне, что муж ее, Бакунин, Озеров и Ланкевич теперь, вероятно, с народом на площади перед Hôtel de Ville, которым решено сегодня овладеть, и что она ничего еще не знает. Понять было нетрудно, что революция разразилась. Не желая более оставаться с перепуганной женщиной, я, однако ж, не забыл главной своей цели и спросил ее, не знает ли она моего компатриота Нечаева, на что она мне ответила, что недели две тому назад к мужу приходил какой-то молодой русский из Лондона, говоривший худо по-французски, но имени его она не знает, и с тех пор он более не приходил. По описанию нет никакого сомнения, что это был Нечаев.
Выйдя от Паликса, я сам не знал еще, на что решиться, но, попав в новую толпу и влекомый любопытством видеть на самом деле вблизи революцию, я пошел за нею и очутился, таким образом, на площади перед Hôtel de Ville, на балконе которого я тотчас узнал Бакунина и еще каких-то двух неизвестных мне лиц. Как после я узнал, это были депутаты рабочих: Клюзере, провозглашенный генералом, и Сень — последователь Барбеса. Оказалось, что эти господа и еще несколько лиц явились в Hôtel de Ville под предлогом переговоров с членами муниципалитета. Непропущенные часовыми в залу, они бросились на них, обезоружили и, выломав замок, вошли в залу и затем явились на балкон и объявили толпе (тысяч шесть), что муниципалитет, префект и мэр арестованы и что народное правление провозглашено. Оказалось также, что толпу эту привел и возбудил Бакунин, и без него ничего бы не сделалось. Толпа держала себя довольно тихо, но вот явилась рота национальной гвардии, встреченная свистом, и вошла во двор. Здесь произошла небольшая драка, но выстрелов не было. После появления этой роты на дворе, на балконе является Сень и объявляет народу, что Клюзере арестован, приглашая народ идти на его освобождение. Народ ринулся к воротам, но при появлении его рота взвела курки ружей, и толпа остановилась. Сделай рота один лишь выстрел, и уличный беспорядок принял бы характер кровопролития, но рота разумно от этого удержалась.
Отодвинутая назад толпа при помощи лишь взведения курков, видимо, струсила, многие разошлись. Некому было более уговаривать, она потеряла энергию; ружья хотя у некоторых и были, но не было зарядов. Garde mobile была в это время просто immobile, — стояла спокойно, куря трубки и шутя.
