— Забелин… — выдыхает, крутя в руках, опершихся на перила, измятую сигарету. — Кто я такой, скажи на милость, чтобы копаться в чужом грязном белье? Её подруга уверяла, что это шутка. Правдоподобная, как видишь… Да и после того случая в клубе… Твоя… — выдыхает, кривясь. — В машине мне разное наболтать успела, будучи не в себе. Я поверил… Дурак. Внешность обманчива.
— Я разговаривал с ней за день до её дня рождения. Собиралась приехать домой. Был уверен, что она ждёт нашей встречи. Не меньше чем я… Кретин, да?
Ромка молча пожимает плечами, не подтверждая очевидных неоспоримых вещей.
— В полночь телефон стал недоступен. Более двух суток назад. И по сей день. Заявился с утра к её матери. Выслушал с порога лекцию, чтобы не смел приближаться и вовсе. А в конце заявление, предоставленное, точно обсмакованная вишенка с верхушки праздничного торта, что она задолго до моего визита приезжала в родной дом с названным женихом.
— Уедешь? — уточняет бессвязно.
— Видишь смысл оставаться? — хмыкаю в ответ, натягивая на затылок капюшон. Оставляя на широких перилах алый, искореженный бархат. — Подари жене, — выдаю, качая головой.
— Хочешь, чтобы меня придушили в расцвете лет? — усмехается, отодвигая. — Твоя безделушка стоит как взнос за ипотеку, а моя беременна третьим. Женщине в период гормонального сбоя беспричинные дорогие подарки одним " люблю" не объяснить.
— Сын? — с теплотой во взгляде, тихо кивает в ответ. И две лапочки — дочки к неполным тридцати… Одно слово. Счастливец.
Пожимаю руку, вкладывая в неё после коробочку.
— Преподнесешь на рождение. Жена оценит.
— Куда теперь?
Салютую, уходя. Проговаривая:
— Не столь важно.
Пару месяцев спустя.
— Нас не обязаны любить те, кого мы любим…
— Сюрреализм в чистом виде. Ты перед кем готовишься сопли размазывать? — посредственно уточняет Лизка, помешивая длинной палочкой сахар в высоком стакане, наполненным кофе
— Могла бы посочувствовать моему вселенскому горю, — фыркаю невесело.
— Было бы оно у тебя- другое дело, а так, — иронично отмахивается в ответ, — Парень из штанов выпрыгивает, чтоб угодить, а она не пытается даже сделать вид, что оценивает по достоинству его благие намерения.
— Пытаюсь, — вторю безвкусно. Сухо. Не дотягивая до аргумента в свою защиту. Что касаемо наших отношений, Лизке безусловно импонирует Верховцев. Тот хотя бы пытается создать нечто из ничего. — Димка с утра заявил, что мне всё — равно. Понимаешь? Что он делает, что говорит, где бывает. Мне всё — равно. Я не веду себя точно влюбленная, ревнивая дура. Со всем соглашаюсь. Делаю так, как он хочет. А он не этого хочет! Понимаешь? — захожусь нервным смехом, цитируя его более тихо. — Это хуже ежедневных ссор, слёз и истерик и беспричинного смеха. В любом из этих выплесков хотя бы видны эмоции. От меня же… Исходит полное бесчувствие. Ощущение глубокой заморозки. Заученная фраза, звучащая ответом на любой вопрос: у меня все хорошо.
— И причина тому? — выдаёт риторически.
— Сессия. Каникулы, — монотонно зачитываю длинный список. — Назревающий вопрос о том, уезжать ли из столицы на лето. Вытекающие из него: что делать с Димкой; увольняться ли с работы, чтобы в новом учебном году начать все с нуля? Плюс у меня задержка три дня.
— Приплыли… — охает, едва не подавившись глотком кофе. Машинально оседает на ближайший стул. — И что? — часто моргая, смотрит на меня, будто знаю на это ответ.
— Ничего, — увожу глаза в сторону. — Как — нибудь само всё… Рассосётся, — усмехаюсь не особо стараясь говорить дружелюбно.
— Дура, — цедит себе под нос. — Надо же знать. К врачу пойдешь в том случае, когда живот на нос полезет?
— Куда я пойду? — уточняю со спокойной улыбкой, наверняка не тянущей на подобие адекватной. — С моей регистрацией путь заказан только в клинику при институте. Уже через сутки об этом будет осведомлен весь ректорат. Им обязаны передавать информацию. Ехать домой? Поверь, это ещё хуже.
— И тест ты, бестолочь, тоже не додумалась сделать? — язвит в ответ. — Сидишь себе спокойно в полном неведении, как будто итог на тебя никак не влияет! Лик, ты рехнулась что ли!? — заходится гневно. Активно жестикулирует. Забыв про зажатый в руках стакан кофе.
— Парадокс в том, что Димка, кажется, прав. Мне действительно все равно. Да и крутился он все выходные поблизости… За свои ошибки неминуемо приходится платить. Какая разница в том, раньше или позже?
— Господи, вот же дура! — выдыхает со звуком, расширяя узкие ноздри. — И что сейчас ты считаешь ошибкой?
Вызывает улыбку, невольным закусыванием надутых губ, готовясь встать на защиту обиженных и отделенных в разряд которых автоматом вписался Верховцев.
— Да все, Лиз, — отмахиваюсь, поворачиваясь в сторону выхода из небольшого студенческого кафе. — Начиная годами раньше заканчивая сегодняшним днём. Макс…Как бы больно не было о нём упоминать.
— И не всё-равно, правда? — ершится, прищурившись
