Ты ведь сама отметила, как хорошо я выгляжу, разве не так?
Она опешила от моего резкого тона:
Я сказала правду. Но…
Прежде чем она успела задать следующий вопрос, я перебила ее:
У меня были трудные последние месяцы. Всё, я удовлетворила твое любопытство?
Сара, прошу простить меня. Я не хотела вмешиваться.
Ты и не вмешиваешься. И извини за мой тон. Просто… мне нужно побыть одной какое-то время.
ы здесь, в Мэне, никогда никому не докучаем. Так что, в соскучишься по компании, ты знаешь, где ее найти.
Мне не хотелось компании. Не хотелось разговоров. Да и общения в какой либо форме. Я хотела закрыться ото всех, отгородиться от внешнего мира. Но прежде я написала письмо в галтерию журнала «Суббота/Воскресенье», попросив отправ все чеки на получение зарплаты напрямую в мой банк. Написала Джоэлу Эбертсу, уполномочив его (если выплатят страховку Эрика) рассчитаться с налоговой службой, а остаток поместить на мой долгосрочный счет. А еще я отправила ему комплект ключей от своей квартиры и попросила (за вознаграждение) нанять кого-нибудь, кто смог бы забирать мою почту, оплачивать счета и вести переписку., при условии, что он будет держать мое местонахождение в полной тайне ото всех. Вскоре он ответил, что его секретарша будет приходить на квартиру раз в неделю и забирать мою почту. Он прислал бланк доверенности на его имя, которой я уполномачивала его подписывать чеки на оплату всех моих счетов.
«Ты действительно уверена в том, что не хочешь, чтобы я пересылал тебе личные письма, которые будут приходить на твой адрес?» — спрашивал он в сопроводительном письме.
«Уверена, — написала я в ответ. — И ты должен держать в секрете мой почтовый адрес, особенно от Джека Малоуна, если он вдруг обратится к тебе. Более того, я не хочу знать, обращался он к тебе или нет. Так что об этом ни слова…»
Я была твердо настроена на то, чтобы оборвать все возможные контакты с Джеком. И не только потому, что не хотела ни на шаг отступать от своей непримиримой позиции. Я очень боялась, что, если прочту хоть одно из его слезных писем (или, хуже того, увижу его), от моей решимости не останется и следа… как это уже случилось однажды, когда мы случайно встретились в парке. Наши отношения остались в прошлом. Что бы он ни сказал и ни сделал, это не могло ничего изменить. Я вычеркнула его из своей жизни. Отныне я была одна. И я сама так хотела.
Первые три недели я не общалась с Рут. Разумеется, она приезжала дважды в неделю убираться, менять постельное белье. Но я всегда уходила на прогулку в момент ее приезда. Она с пониманием относилась к моему настроению — и всегда оставляла мне записки, спрашивая, не будет ли каких поручений для нее. Я составляла ей списки — на продукты, на книги, которые она брала для меня в местной библиотеке. Помимо денег, оставляемых на хозяйство я всегда заканчивала свой список словами: «Извини меня за отшельчество. Придет день, и я вернусь на планету Земля с бутылкой его-то крепкого и шотландского, и тогда все объясню. А пока позволь мне понежиться в своем солипсизме… прости за высокопарное слово, оно означает всего лишь „жалость к себе"».
Однажды, вернувшись с утренней прогулки, я обнаружила на столе закупленные по списку продукты и три толстых романа, которые всегда мечтала прочитать (Томас Манн «Волшебная гора», Генри Джеймс «Крылья голубки» и — в качестве противоядия к этой серьезной литературе — замечательные байки Томаса Хеггена на тему Второй мировой войны, «Мистер Роберте»). Ко всему этому прилагалась бутылка виски. И записка:
Пролетела неделя. И еще одна. И еще. Я читала. Гуляла. Спала. Я получила одно письмо — от Джоэла Эбертса, — в котором он сообщал о том, что получена страховка на семьдесят пять тысяч. Через своего «парня» он урегулировал с налоговиками задолженность Эрика.