Как и Эрику, ему было за тридцать: высокий жилистый парень с густой седеющей шевелюрой, в роговых очках и с вечно сердитым взглядом, в котором все-таки таилась смешинка. Он был довольно красив в традиционном понимании — и бесконечно обаятелен. Он рассказал мне, что вот уже двенадцать лет женат на женщине по имени Роза, которая преподает на полставки на факультете истории искусств колледжа Барнарда. У них двое сыновей-подростков, и живут они на углу Риверсайд-драйв и 108-й улицы. Из того, что он рассказывал, было совершенно ясно, что он предан жене и детям (хотя, обсуждая семью, позволял себе довольно циничные комментарии… но, как я потом догадалась, это было способом выражения особой нежности). Мне почему-то сразу стало уютно в его обществе — наверное, оттого, что не было никакого намека на флирт и двусмысленных предложений, которые омрачали мою работу с Леландом Макгиром. Мне понравилось и то, что на этой первой встрече он не задал мне ни одного вопроса о личной жизни. Ему были интересны мои взгляды на творчество, мнения о писателях, о работе в журналах, о Гарри Трумэне, за кого я болею в бейсболе — за «Доджерс» или за «Янки» (конечно, за «Бронкс бомберс»). Он даже не спросил, не является ли «Увольнение на берег» в какой-то степени автобиографи ческой историей. Просто сказал, что это очень хороший рассказ — и, кстати, он искренне удивился, когда узнал, что это была моя первая проба пера.
Десять лет назад я был в точности там, где ты сейчас, — сказал он. — Мой первый рассказ приняли для публикации в «Нью-Йоркере», и уже было написано полромана, который, я не сомневался, должен был сделать меня Джоном П. Маркандом моего поколения.
И кто же в итоге опубликовал этот роман? — спросила я.
Никто, потому что я так и не закончил его. А почему не закончил? Да потому, что начал заниматься глупыми и отнимающими время делами: заводить детей, работать редактором в «Харпер энд Бразерс», чтобы обеспечивать этих детей, потом перевелся на более высокооплачиваемую работу в «Субботу/Воскресенье», чтобы бы иметь возможность оплачивать частные школы, новые апартаменты, летний отдых на юге и все прочие составляющие семейной жизни. Так что взгляни на этот выдающийся образец растраченного таланта… и откажись от моего предложения. Не Соглашайся На Эту Работу.
Эрик был заодно с приятелем.
Нэт абсолютно прав, — сказал он, когда я позвонила ему на работу рассказать о предложении Хантера. — Ты не будешь связана никакими обязательствами. У тебя хороший шанс самостоятельно распорядиться своей жизнью, избежать всех этих буржуазных ловушек…
Он резко оборвал меня:
Это не смешно. Тем более что никогда не знаешь, кто еще тебя слушает.
Мне стало не по себе.
Эрик, прости. Я сморозила глупость.
Поговорим потом, — сказал он.
Мы встретились тем же вечером в пивном баре «Максорлиз».
Эрик сидел в дальнем углу, и перед ним стояла кружка темного эля. Я вручила ему большой квадратный сверток.
Что это? — спросил он.
Он надорвал коричневую упаковочную бумагу. Лицо его просияло, когда он увидел пластинку с записью «Missa Solemnis» [23]Бетховена в исполнении оркестра под управлением Тосканини.
Пожалуй, стоит почаще вдохновлять тебя на раскаяние, — сказал он. И, перегнувшись через столик, поцеловал меня в щеку: — Спасибо.
Я была крайне неосмотрительна.
А я, возможно, становлюсь параноиком. Но, — он понизил голос, — у некоторых моих бывших… мм… друзей, еще из той эры, в последнее время неприятности.
Какого рода? — прошептала я в ответ.
Вопросы от работодателей — особенно если работаешь в индустрии развлечений — о прошлых политических взглядах. И ходят слухи, что федералы начинают присматриваться к тем, кто однажды был членом той маленькой забавной партии, в которой я когда-то состоял.
Но ты ведь вышел оттуда — кажется, еще в сороковом?
В сорок первом.
Прошло пять лет. Это уже какая-то древняя история. Какое кому дело до того, что однажды ты был попутчиком. Взять хотя бы Джона Дос Пассоса [24]. Разве он не был видным деятелем этой партии в тридцатые годы?
Да, но теперь он правее всех правых.
Вот и я о том же: ведь не будут же теперь Гувер и его ребята обвинять Дос Пассоса в том, что когда-то он был…
Да,
Думаю, последнее.
Вот именно. Так что не стоит беспокоиться. Ты прозрел, «добропорядочный американец». Ты вне подозрений.
Надеюсь, что ты права.
Но я обещаю, что больше не буду так шутить по телефону.
Ты действительно собираешься работать у Нэта?