Конечно, он был прав. Моя ложь была очевидной. И у меня никак не клеился мой новый рассказ… хотя я и знала, о чем хочу писать. Это была сказка восьмилетней девочки, которая прово летние каникулы с родителями в Мэне. Она их единственный ребенок: избалованный вниманием, ни в чем не знающий отказа… но в то же время она сознает, что ее родители не слишком-то любят друг друга и она — единственная ниточка, что связывает их. Однажды, когда между родителями вспыхивает очередной скандал, она сбегает из их летнего домика на побережье. Свернув в сторону от пляжа, она идет незнакомой дорогой и оказывается в густой чаще. Заблудившись, она всю ночь бродит по лесу, а утром ее находит полиция. Она испугана, но цела и невредима. У нее происходит трогательная встреча с родителями. Все плачут. На день-два в семье воцаряется полная гармония. Но вот родители снова начинают ссориться, и она опять сбегает в лес. Потому что до нее доходит: пока она в опасности, родители вместе и забывают о вражде.
У меня даже название было готово: «Заблудившаяся». В голове был выстроен и примерный план повествования. Чего не было — так это воли и желания сесть и написать рассказ. Работа в журнале все больше тяготила меня. Каждый вечер я приезжала домой в семь, выжатая как лимон. После восьмичасового чтения чужих историй мне меньше всего хотелось садиться за свою. Так что я начала привычную игру в «откладывание на завтра» — сейчас у меня нет сих даже на то, чтобы открыть машинку, поэтому завтра встану в шесть утра и до работы напишу три сотни слов. Но утром зво будильник, и я переворачивалась на другой бок и спала до подовины девятого. Возвращаясь вечером домой, я опять чувствовала себя разбитой и думать не могла о своем рассказе. Бывали вечера, когда из меня так и фонтанировала энергия, но я находила ей лучшее применение. Скажем, шла на двойной сеанс фильмов Говарда Хоукса в Академии музыки на 14-й улице. Или проводила вечер в обнимку с пухлым романом Уильяма Айриша. Или мне вдруг втемяшивалось, что ванная срочно нуждается в уборке… В выходные было еще хуже. Я просыпалась в субботу утром, исполненная решимости провести четыре часа за машинкой. Я садилась к столу. Печатала предложение. Ненавидела его. Вырывала бумагу из машинки. Заправляла в каретку следующий лист. Мне удавалось напечатать два, а то и три предложения, прежде чем порванный лист бумаги летел в корзину.
После этого я принимала решение отправиться на прогулку. Или выпить кофе в кафе «Реджио» на Бликер-стрит. Или же съездить в музей Метрополитен. Или сходить на утренний сеанс в кинотеатр «Аполло» на 42-й улице, на какой-нибудь зарубежный фильм. Среди неотложных мероприятий всплывал вдруг и поход в прачечную. Или любая другая работа по дому, которая отвлекла бы от пишущей машинки.
Так продолжалось несколько месяцев. Каждый раз, когда Эрии спрашивал, как продвигается работа над рассказом, я говорила, что все идет по плану, хотя и не так быстро. Он молчал, зато красноречив был его скептический взгляд. Конечно, он понимал, что я обманываю его. И это лишь усугубляло мое чувство вины, поскольку я никогда не обманывала брата. Но что я могла ему сказать? Что потеряла всякую веру в свои способности, что не могу заставить ceбя сложить предложение, не говоря уже о целом рассказе? Или что теперь мне совершенно ясно, что я писатель одного рассказа и больше мне нечего сказать людям?
В конце концов я все-таки призналась Эрику. Это был День благодарения 1946 года. Как и в прошлом году, мы с братом встретились за ланчем «У Люхова». Только на этот раз я не была влюблена. Вместо этого меня терзали разочарования: в работе, в жизни… и, что самое ужасное, в себе.
Как и в прошлом году, Эрик заказал бутылку игристого вина. Когда официант наполнил бокалы, Эрик провозгласил тост:
За твой будущий рассказ.
Я опустила свой бокал и расслышала собственный голос:
Нет никакого рассказа, Эрик. И ты это знаешь.
Да. Я знаю.
Ты давно об этом знаешь.
Он кивнул.
Тогда почему молчал?
Потому что все писатели знают, что такое творческий кризис. И это совсем не то, о чем хочется говорить с кем бы то ни было.
Я чувствую себя неудачницей, — сказала я, сглотнув подступивший ком.
А вот это глупо, Эс.
Может, и глупо, но это правда. Я провалила свою карьеру в «Лайф». Мне не следовало соглашаться на работу в «Субботе/Воскресенье». А теперь я еще и не могу писать. И весь мой литературный багаж будет состоять из одного-единственного рассказа, опубликованного, когда мне было двадцать четыре.
Эрик глотнул вина и улыбнулся:
Ты думаешь, в этом есть хоть немного мелодрамы?
Я
Хорошо. Только я предпочитаю тебя в образе Бет Дэвис, а не Кэтрин Хепберн.
Господи, ты говоришь, как
Все еще думаешь о нем?
Только сегодня.
Кажется, сегодня годовщина.
Я поморщилась:
Очень тактично с твоей стороны.
Ты права. Извини.
Иногда ты бываешь жесток ко мне.