Сирокко встала с кровати и скривилась, едва не упав. Нога теперь превратилась в пульсирующий сгусток боли. Все-таки надо было поберечься ещё хотя бы неделю, но девушка не хотела терять столько времени. Если она ещё хотя бы день полежит в комнате без дела, то наверняка сойдёт с ума. Теперь нога не скоро пройдёт, а делать перерывы в занятиях Сирокко не собиралась, поэтому она, стараясь не прихрамывать, вышла из комнаты. Несмотря на усталость, она не могла больше ни секунды находиться в этом месте.
Вечерний воздух сада был наполнен тяжелым сладким ароматом трав. Лето стояло в разгаре, и даже ночная прохлада не могла перебить иссушающий дневной зной.
Жаркий ветер гулял среди стремительно темнеющих деревьев, тени которых все больше сливались с вечерними сумерками.
В другой день Сирокко была бы рада в одиночестве погулять в темном саду, однако теперь ей везде чудилось тяжелое дыхание незнакомца. И зачем она только пошла?
Сирокко прислушалась. Ветер тут же услужливо замолчал, и в оглушающей тишине не было слышно ничего, кроме клёкота ночной птицы. Ей нужно было забыть обо все хотя бы на одну ночь… Успокоившись, Сирокко прошла по аллее и устремилась в другую, более старую и забытую часть парка. Сюда редко заходила прислуга, ещё реже — кто-то из господ. Поэтому среди растрескавшихся от времени плиток кустилось буйство травы; деревья, которые давно не подстригали, теперь выросли в своей естественной форме. Кроме добротной каменной ограды и пары таких же монументальных беседок, которых время тоже не пощадило, здесь ничего не было.
Сирокко быстро миновала центральные аллеи, и, когда её глаза привыкли к темноте, подошла к дальнему краю сада. Здесь земля резко уходила вниз, образуя почти отвесный обрыв, а внизу лениво текла неспешная речка. Сирокко села на край, и теперь рассматривала темнеющее ночное небо. Звёзды — это единственное, что всегда оставалось неизменным. Она ушла из родного дома, рассталась с семьей, отказалась от возможности освобождения. Даже с подругой они отдалились из-за огромного количества дел и морального разделения. Ещё никогда в жизни Сирокко не чувствовала себя настолько одиноко.
Совсем рядом раздался шорох. Сирокко вздрогнула, готовясь призвать ветер, однако сразу расслабилась, поняв, что источником опасности оказался Дейтерий.
— Я тебя напугал? — понимающе спросил он, усаживаясь рядом.
— Да, — ответила Сирокко, пытаясь унять скачку сердца. — Ещё немного, и я сбросила бы Вас с обрыва.
— Больше не буду к тебе подкрадываться, — наполовину с улыбкой, наполовину серьёзно сказал Дейтерий. — Ты сегодня ходила на тренировку? Как нога?
— Ходила. Болит.
— А зачем ходила?
— Надо.
— Она теперь будет болеть сильнее.
Сирокко мысленно закатила глаза. Ну почему он не понимает, что ей хочется побыть в одиночестве?
— Ты чем-то расстроена?
«Смотрите-ка, догадался».
— Нет, — проглотив грубый ответ, миролюбиво сказала Сирокко. — Просто хочу побыть одна.
— Разве? — судя по голосу, Дейтерий был удивлён.
Сирокко не повернула головы в его сторону. Пожалуй, это было явным неуважением к родственникам госпожи, однако ей было все равно. Сам виноват, что прицепился. Она решила не отвечать в надежде, что Дейтерию надоест молчание.
Некоторое время они сидели в тишине, и Сирокко в глубине души надеялась, что он уже ушёл, однако, едва скосив глаза, замечала темный силуэт рядом с собой.
Ночь темнела, звезды загорались все ярче, и широкий Млечный Путь, переливающийся десятками нежный цветов, протянулся полосой через все небо. Цикута говорила ей, что в Сфере Свободных эти цвета становятся настолько бледными, что почти теряются, и галактика приобретает молочный оттенок.
— Когда я приезжаю к Нимфее, часто гуляю здесь, — вдруг заговорил Дейтерий. — Тут никогда не бывает людей, и я могу быть собой. В обществе постоянно приходится во всем себя ограничивать, и порой мне кажется, что я сейчас взорвусь. Люди столько внимания уделяют словам, мимике и жестам, но всем без разницы, что я чувствую на самом деле.
— Зачем тогда ограничивать? — насмешливо ответила Сирокко.
— Так надо… Иначе общество не примет меня.
— А зачем Вы так хотите стать частью этого общества, раз оно такое лицемерное?
— Нельзя жить вне общества, — уже не так уверенно, как раньше, сказал Дейтерий.
— Лучше жить вне общества, чем внутри такого, — парировала Сирокко. — Все равно такое скопление людей, где каждый сам за себя, трудно назвать обществом.
— Знаешь, ты завела меня в логический тупик, — после недолгого молчания отозвался Дейтерий. — Я даже не могу найти достойных аргументов.
Сирокко отвернулась. Испуг ещё не улегся: сердце то колотилось как бешеное, то ненадолго замирало. Луна медленно катилась по небосводу, отмеряя короткое время ночи. Кузнечики и цикады стрекотали всё громче и были совсем рядом. Сирокко любила темноту и стрекот. Когда она была дома, долгими ночами гуляла по лесу. Тогда мрак скрывал её изящную фигуру, а звуки насекомых заглушали её лёгкую поступь. Она словно становилась тенью, одинокой и невидимой, зато такой свободной…
